Потом наступила полная темнота. Я отключилась. Или просто перестала чувствовать.
Наутро я просыпаюсь от резкого света в глаза. Не от лампы - от серого, беспощадного утра, пробивающегося через грязные, незанавешенные окна. Я голая. Лежу на голом, вонючем матрасе, брошенном прямо на пол посреди пустой комнаты. Рядом, навзничь, раскинув руки, спит незнакомый мужик. Лицом в подушку, так что виден только затылок и часть щеки в щетине. По моему телу - синяки на бёдрах и боках, свежие и уже желтеющие, следы чьих-то зубов на груди, засохшие, корковые полосы спермы на животе, между грудями, на внутренней стороне бёдер. Во рту - привкус рвоты, табака и чего-то однозначно чужого, горького.
Я поднимаюсь, осторожно, чтобы не разбудить его. Голова раскалывается, в висках стучит. Шатаясь, прохожу в прихожую. Нахожу на стене маленькое, в потёршейся пластмассовой рамке зеркало. Смотрю.
На меня смотрит незнакомая тётка. Растрёпанные, слипшиеся в колтуны волосы. Мешки под глазами, губы потрескались и вспухли. На шее - багровый, отчётливый след от укуса. Грудь в синяках и засохшем, побелевшем семени. Живот, бёдра - в синих, жёлтых, зеленоватых разводах, в отпечатках чужих пальцев. Между ног - краснота, опухлость, липкость.
Это я.
Из комнаты, не той, откуда я вышла, вываливается какой-то долговязый с впалой грудью. Ему на вид лет двадцать пять или пятьдесят. Он полностью голый, и у него стоит.
- О, встала уже? – говорит он хрипло. – Может отсосёшь?
- Мне бы… в ванну бы… - отрешённо говорю я с мыслью, что если он будет настаивать, я однозначно отсосу. Но нет, он машет рукой вперёд и направо, и пройдя туда, я оказываюсь в грязной, вонючей ванной комнате. Тут холодно и мерзко, но есть горячая вода, и я отмываю себя чужой мочалкой так, словно хочу содрать кожу. Когда я выхожу, то вижу, что справа находится кухня, и долговязый, - я вспомнила его имя, его зовут Егор, как моего бывшего, пьёт из бокала что-то… а, это запах кофе. Мне тоже хочется пить, и я иду туда.
- Чай есть?
Она наливает мне чай в чистый (что странно для этой обстановки) стакан, и я наслаждаюсь. Потом показывает пальцем на всё ещё стоящий член.
Я встаю на колени на грязный линолеум. Беру член в рот. Я узнаю его и по форме и по вкусу – он уже был этой ночью в моём рту. Но какая разница? Егор стонет, насаживает член медленно, но глубоко. Головка упиралась в горло, но к счастью он быстро убирает хуй и ебёт мой рот ритмично. Через две минуты спускает. Струи вырываются изо рта наружу, стекают по подбородку. Он вытирает член о мои волосы и как ни в чём не бывало пьёт свой кофе дальше. А мне мысль приходит не сразу. Она возникает где-то сбоку, холодная, чистая, без единой эмоции, как приговор, зачитываемый в пустом зале суда: «Я давалка. Все знают. Все видели. И я сама себя уничтожила. Дошла до самого дна. И даже дно оказалось дерьмовым».
Слёз нет. Вообще ничего нет. Есть только пустота. Огромная, чёрная, бездонная, как космос. И где-то на самом её дне, как тлеющий окурок, едва теплится тот самый, вечный, ненавистный голод. Но до него теперь не дотянуться. Его не чувствуешь. Сейчас - только леденящая, каменная апатия. Полное отсутствие всего.
Я возвращаюсь в комнату, одеваюсь в смятую одежду, разбросанную по полу. Делаю это аккуратно, медленно, как автомат. Вышаркиваю ногами свои ботинки. Нахожу сумку. Выхожу из квартиры, не оглядываясь на спящего. Не оглядываясь вообще ни на что.
На улице - серый день. Судя по количеству народа, часов десять, а то и одиннадцать. Я не знаю, какое сегодня число, но понимаю – декабрь. Скоро сессия. Сколько же я не была в институте? Неделю? Две? Три? А может уже и новый год наступил? Я вспоминаю, как я встретила этот год… Как же мне было хорошо, и как дерьмово он заканчивается. Я хочу плакать, но нечем. Я хочу блевать, но нужных спазмов нет. Снег перестал, но всё в белом, холодном саване. Я иду, не зная куда. Ноги несут сами. В голове, сквозь каменную пустоту, мелькает одна-единственная картинка: их студия. Тёплый свет торшеров. Тишина. Спокойствие. Марк. Катя. Можно позвонить… Сказать что? Что я утонула? Что меня больше нет? Что я стала той самой «общей», и теперь мне некуда идти?
Палец сам, без участия разума, тыкает в кнопки в таксофоне. Набирает номер из памяти. Вставляю в щель монетку. Длинные гудки. Один. Два. Три.
Я вешаю трубку, не дождавшись ответа. Сбрасываю.
Ещё один день. А потом, может быть, всё. Или ничего. Просто тишина. Та самая, которой я, кажется, и добивалась.
У меня есть два пути. Назад в квартиру, или в общагу. Второй вариант хреновый – представляю, с каким взглядом встретит меня вахтёрша… Да похуй. Плакать. Блевать. Спать. Ничего этого не дано. Поесть?.. Вряд ли… Вот таблетку бы… Чтобы башка прошла…
Я медленно и с трудом поворачиваю голову в надежде, что рядом со мной будет аптечная витрина. Нет. Около меня тяжелая железная дверь. Она мне кажется знакомой. Я поднимаю голову и читаю вывеску. «Атлант».
Это тот самый тренажёрный зал… То самое место, где я нашла двух любовников… Что бы я отдала, чтобы быть сейчас в таком состоянии, чтобы войти туда.
Дверь открывается, и их неё на мороз выходит высокий крепкий мужик среднего возраста. От него идёт пар – он явно закончил тренировку, и весь его вид говорит о том, что ему по кайфу.
Он смотрит на меня, и улыбка сходит с его лица.
Это – Константин.
Я смотрю на него и, кажется, понимаю, что смогу, наконец, заплакать. Только бы ещё не блевануть при этом, а то, судя по судорогам в животе, центр плача в моём теле и центр рвоты взаимосвязаны…
