На следующий день, когда я вернулась в общагу после бесцельного блуждания по городу, Ирка сунула мне записку со словами, что её подсунули под дверь, когда никого не было.
Там было написано:
«Лен. Заходи вечером. Обсудим дальнейшее сотрудничество. Если не придёшь - завтра копии будут у всех на курсе. П.»
Я стояла, сжимая в руке этот бумажный кусочек позора, и по телу растекалась ледяная, тошнотворная слабость. Они оба. Оба хотели продолжения. Я была для них не человеком, а вещью, которую взяли напрокат, испачкали и теперь не хотели отдавать, требуя всё новых и новых услуг. Я смяла записку в комок и швырнула в угол. Но знала - игнорировать нельзя. Это не конец.
Институт стал местом пыток. Взгляды теперь были откровенными. Ещё сегодня парень с параллельного потока, проходя в узком коридоре, намеренно прижался ко мне всем телом, а потом, уже проходя, шлёпнул ладонью по заднице. Звонкий щелчок разнёсся эхом.
- Не кисни, Ленка! - бросил он через плечо. - В кадре ты веселее и подвижнее!
Девчонки из моей же группы, с которыми раньше делилась конспектами, при виде меня отворачивались или начинали громко смеяться, кивая в мою сторону. «Шлюха», - донёсся до меня обрывок. Я шла, высоко держа голову и улыбаясь, умирая глубоко внутри себя.
После третьей пары, когда я шла из деканата, оттуда вышел… Егор! Он уже был аспирантом, ходил в костюме, но та же наглая самоуверенность читалась в каждом движении. Он шёл не один, с каким-то преподавателем, о чём-то оживлённо беседуя. Увидел меня - и разговор его оборвался. На лице расплылась та самая, знакомая до боли, узнающая ухмылка.
- О, а вот и наша медийная персона! - громко, на весь коридор, сказал он, преграждая мне путь. Преподаватель, пожилой мужчина, смущённо откашлялся и поспешил ретироваться.
Я попыталась проскользнуть мимо, но Егор ловко перехватил меня, прижал к стене. Одна его рука легла мне на талию, другая, быстрая и наглая, как тогда, просунулась под мою куртку, под свитер, сжала грудь через лифчик.
- Отстань, козлина! - вырвалось у меня, но он только прижался сильнее, всем телом.
- Чего ломаешься-то? - прошептал он прямо в ухо, его дыхание, пахнущее дорогим кофе и табаком, обожгло кожу. - Все только про тебя и говорят. Звезда-пизда!
- Пусти!..
- Ты теперь общая, Лен. Привыкай. И нечего обижаться - сама себя такой сделала.
Он с силой потёрся пахом о моё бедро, засунул руку ещё ниже, к животу, нащупал резинку трусов, потом, с насмешливым взглядом, отпустил. Я отпрянула, спина ударилась о стену.
- Общая, - повторил он, глядя мне прямо в глаза с ледяным, откровенным презрением. Развернулся и ушёл, не оглядываясь.
Я стояла, не двигаясь, пока его шаги не затихли. Слова «ты теперь общая» гудели в черепе, как набат, заглушая всё. Он, главный предатель, символ всего сломанного во мне, поставил окончательный диагноз. И этот диагноз совпал с тем, что думали, видели и говорили все вокруг.
Значит, это была правда. Окончательная и бесповоротная.
Я не пошла к Паше с Настей. Я пошла в гастроном возле общаги. Купила бутылку какого-то дешёвого, но крепкого пойла, и пачку пельменей, которые есть не хотелось. В комнате, к счастью, никого не было. Первый стакан - обжигающий, противный, сладковато-вонючий. Я выпила его залпом, морщась. Второй - уже легче, тепло поползло из желудка. Третьим стала запивать тошноту, подступающую от воспоминаний: его торжествующий взгляд, её ехидная улыбка, прикосновение Егора. Алкогольный туман начал затягивать остроту стыда, притупляя его до тупой, фоновой боли. Но на смену приходило другое - старый, знакомый голод, теперь раскалённый докрасна яростью, отчаянием и принятием. «Общая». Значит, так тому и быть.
Тело горело. Было пусто. И требовало, чтобы его наполнили. Не как с ними. Не за деньги. А грубее. Жестче. Чтобы стереть всё, что было. Чтобы подтвердить диагноз. Да, я общая. И мне насрать.
Я допила бутылку до дна и вышла на улицу. Конец ноября, позёмка, холодно. Меня понесло в первую попавшуюся подслеповатую вывеску - бар «Гараж» у железнодорожного вокзала. Вошла внутрь. Тепло, вонь перегара, жирной зажарки и табака. Села в углу, заказала водки. Ко мне почти сразу подвалили двое - здоровый, с татухами на сбритых висках, и долговязый, с глазами-щелочками и в потёртой кожанке.
- Скучно одной? Промочим?
Я молча кивнула. Они принесли свою выпивку. Говорили что-то похабное, похаживая глазами по моей фигуре. Их руки ползали по моему колену, по талии. Я не отодвигалась. Внутри всё ныло и гудело одним сплошным, пьяным гулом. Голод был сильнее страха, сильнее холода за дверью.
- Пойдём, воздухом подышим, - сказал татуированный, и его рука мертвой хваткой сжала мою выше локтя.
Двор-колодец был узким, заваленным мусором и битыми бутылками. Снег смешался с грязью в серую кашу, под ногами хрустело стекло. Холодная стена обожгла спину даже через куртку.
Долговязый не сказал ни слова. Просто расстегнул кожанку, потом ширинку. Член вывалился. Запах ударил мгновенно: пахло немытым телом, потом, мочой и неделю нестиранных трусов. Он схватил меня за волосы, рванул вниз, заставил сесть на корточки прямо в снежную грязь. Колени утонули в холодной жиже, джинсы моментально промокли.
- Открой рот, сука, - прорычал он тихо, но со злостью. Я открыла, и он сунул член сразу глубоко. Головка ткнулась в нёбо, потом пошла дальше. Вкус был противный, но его это не интересовало. Он начал двигать жопой, без ритма. Каждый его толчок упирался в гортань, вызывая рвотный спазм. Я давилась, глаза слезились, нос заложило - дышать можно было только через рот, когда он вынимал на секунду. Он стонал низко, хрипло, и требовал, чтобы я брала глубже. Мне казалось, что я захлебнусь, отсасывая эту горькую палку. Но почему я тогда делала это?
Татуированный встал сзади. Он рванул мои джинсы и трусы вниз одним движением. Мороз обжёг голую кожу задницы и промежности. Он плюнул себе на пальцы, провёл по анусу, надавил, растянул холодное кольцо. Снова плюнул – уже в очко. Стало больно. Плюнул третий раз - слюна стекла холодной дорожкой по промежности.
- Тугая жопа у тебя, - хмыкнул он. - Сейчас разъебу.
Он вошёл одним толчком, без подготовки, без лубриканта, только слюна. И хотя её было очень много, но когда головка раздвинула анус, и стенки прямой кишки растянулись до предела, боль прострелила от копчика до живота, как будто внутри что-то рвут. Я вскрикнула, но их это не интересовало. Он трахал жёстко, глубоко, каждый толчок сопровождался чавкающим звуком от слюны и моей собственной крови, которая начала сочиться от микротрещин. Он бил меня ладонью по ягодицам, и каждый шлепок отзывался в анусе дополнительной болью.
Долговязый вытащил изо рта, начал быстро дрочить, потом кончил мне на лицо. Часть попала в глаз, и стало жечь, словно это была кислота. Сперма тут же начала застывать на морозе, стягивая кожу. Татуированный ускорился, закряхтел, зарычал. Стало ещё больнее – его член пульсировал в моей заднице. Скоро он выдернул его с чавкающим звуком.
Они ушли, переговариваясь и застёгиваясь. «Нормальная тёлка, но жопа тугая, как у девственницы», - хохотнул татуированный. Я сползла по стене на землю, на ледяную грязь. Колени утонули в снежной каше. Зад страшно пульсировал. Я сидела, прислонившись к стене, и тряслась - от холода, от боли, от шока. Но даже сквозь слёзы и тошноту чувствовала, как разорванная плоть ноет тупым, пьяным удовлетворением. Общая. Конченая. Разорванная. Ненавижу себя.
Я допила остатки водки из горлышка, которое пронесла с собой. Поплелась к дороге, еле переставляя ноги. Остановила первую же «Волгу» с шашками. Ввалилась на заднее сиденье. В салоне пахло махоркой, потом и собачей шерстью.
- Адрес, - буркнул водила, мужик лет пятидесяти с обвисшими, небритыми щеками, глядя на меня в зеркало. Глаза были мутные, уставшие.
Я пробормотала адрес общаги. Он тронулся. Машина шла неровно, подпрыгивая на колдобинах, каждый толчок отдавался в разорванном анусе острой болью. Я сидела на заднем сиденье, раздвинув ноги. В салоне было душно - давил запах курева, собачьей шерсти, старой обивки и моего собственного тела. Водила - мужик лет пятидесяти, с обвисшими щеками, небритыми седыми щетиной, жирными складками на затылке и мутными глазами смотрел на меня в зеркало заднего вида. Взгляд был тяжёлым, липким, оценивающим. Он всё понимал.
- Платить чем будешь? - буркнул он, не оборачиваясь. - Ты выглядишь так, будто уже отработала смену. Можешь и со мной рассчитаться. Тихо. Никто не узнает.
«Он решил, что я проститутка. Ещё один. Общая. Пусть берёт. Пусть все берут. Я - дыра. Ничья. Только для этого. Ненавижу себя»
Я протянула скомканные купюры. Он взял, не глядя.
- Тут только на бенз. А за работу? - Он повернулся, посмотрел прямо.
- Останавливайся, - сказала я тихо, голос дрожал от алкоголя и усталости.
Он свернул в тёмный проулок между гаражами, где не было ни одного фонаря. Заглушил мотор. Тишина, только ветер свистел в щелях и где-то лаяла собака.
Он ввалился ко мне на заднее сиденье, расстегнул штаны. Член вывалился. Он был маленький, вяленький. Я взяла его в рот - в нос ударил душманский запах. Мужик застонал низко, положил тяжёлую, волосатую руку мне на затылок, начал насаживать глубже, держа за волосы, как за поводок. Член чуть увеличился, но всё же был мягковат. Пожалуй, он бы даже смог его вставить во влагалище, однако эрекция была не крепкая. Всё же он старался им трахать грубо, насколько это получалось. Потом оттолкнул меня, развернул лицом к спинке сиденья, рванул штаны вниз. Послышался звук разрываемой упаковки - он открыл презерватив. Ну и хорошо. Таксист вошёл в вагину. Толчки были влажными, неспешными, усталыми - член стоял неуверенно, и я его плохо чувствовала. Мужик пыхтел мне в шею. Я вдыхала запах немытой кожей, я его руки, пролезшие под куртку, мяли грудь.
