Эта идея пришла к Саше не как озарение, а как неизбежное завершение формулы. Если Маша — его падшее творение, то её мать, Лена — это первоисточник. Та самая "невинность" или её видимость, из которой выросла её дочь. Разложить Лену значило бы поставить точку в эксперименте, доказав, что грех — не случайность, а универсальный закон. И что он, Саша, — его главный инженер.
Лена. Пятьдесят с небольшим. Миниатюрная, с тихим голосом и руками, вечно пахнущими дрожжевым тестом или детским кремом так как она часто сидела с их детьми. Вдова уже семь лет. Жила одна в хрущёвке на окраине, в квартире, застрявшей в девяностых: вязаные салфетки, фикусы, фото Маши в школьной форме. И эта грудь. Несоразмерно большая, обвисшая, которую она стыдливо прятала под бесформенными кофтами. Символ её женственности, выкормившей Машу, и теперь — знак увядания, нетронутой пустоты.
— Маму? — Маша смотрела на него сначала с непониманием, потом с ужасом, в котором, однако, не было отказа. Было лишь потрясение глубокой бездны, в которую он смотрел. — Ты... с ума сошёл?