Запах старого дерева, масляной краски и вчерашнего борща. Дачный домик, купленный ещё дедом, скрипел каждой половицей, дышал каждым окном историей рода — историей скучной, правильной и тошнотворно тесной. Вечер пятницы тянулся, как раскалённая смола. Алексей, отец, сидел в кресле-трофее с Чеченской. В руке — Беломор, в глазах — тяжёлая, буроватая усталость. Его взгляд, пустой и при этом оценивающий, блуждал по комнате, пока не утыкался в жену.
Анна мыла посуду у раковины. Её движения были отточенными, быстрыми — движения солдата на дежурстве. Её тело, когда-то пышное, как спелая сдоба, теперь обвисло под дешёвым ситцевым платьем, но в изгибе спины, когда она наклонялась, ещё угадывалась та девка, которую он когда-то, пьяный от дембеля и тестостерона, прижал к стене этого же дома. Он смотрел на эту спину, на тень между лопатками, и внутри что-то шевельнулось — не желание, а тяжёлое, скучное воспоминание о нём. Как о старой, вышедшей из моды куртке. Он потянулся за бутылкой Жигулёвского, и костяшки его пальцев побелели.