В спальне дочери пахло ее духами - сладкими, цветочными, с нотами чего-то юного и запретного. Она стояла передо мной, и в ее позе, в напряжении ее плеч, в странной, дрожащей линии губ, было что-то не от мира сего - не дочь, которая просит совета, а существо на пороге, на грани страшного и вожделенного откровения. Свет от настольной лампы, мягкий и желтый, выхватывал из полумрака ее фигуру, придавая ее коже персиковый, почти неземной оттенок.
- Ты тоже хочешь меня?
Вопрос прозвучал не как вызов, а как тихое, почти риторическое констатирование факта, который уже висел между нами тяжелым, удушающим плодом. Голос ее был низким и напряженным, но в нем не было истерики - только печаль, глубокая и бездонная как колодец.
- Что?! - сорвалось с моих губ автоматически, предсказуемо глупый и беспомощный звук. Мой разум, этот жалкий часовой на посту, забил тревогу, но тело, это предательское хранилище инстинктов, уже откликнулось внутренней дрожью, леденящим жаром в животе.