Маша выросла. Она больше не топала по коридору в плюшевых тапках, не рассказывала за ужином, кто с кем поссорился в школе. Её смех, раньше звонкий и частый, как колокольчик, теперь стал редким гостем в нашем доме. Он сменился тихими разговорами по телефону за закрытой дверью и той новой, отстранённой вежливостью, которую я ненавидел больше всего. Я ловил себя на том, что смотрю на неё украдкой как вор. Искал в её взрослеющем лице черты той девочки, которая засыпала у меня на плече. Их почти не осталось. Вместо них были острые скулы, собранный в небрежный пучок каскад волос, изучающий взгляд, который, мне казалось, видел все мои трещины.
Я боялся этой пустоты, что она оставит после себя. Боялся, что когда она уедет, в этих стенах останется только эхо и пыль на моих чертежах. Маша стала маяком, единственным источником живого тепла в моей выхолощенной рутине, и свет её начал меня жечь. Тот день, воскресенье, начался как обычно. Она валялась на диване, уткнувшись в телефон, я сидел в кресле с газетой, которую не читал. Молчание было густым, почти осязаемым.