— Встань, — сказала она тихо. Устало. Без прежней материнской повелительности. Голос был глухим, лишённым всяких эмоций.
Саша послушно сел на краю кровати. Они смотрели друг на друга в полумраке. Он ждал крика, пощёчины, слёз. Но она просто смотрела. И в её взгляде не было ни злобы, ни отвращения. Было тяжёлое, бездонное понимание того, в какую пропасть они только что заглянули. И куда теперь не могут не скатиться.
— Что теперь, мама? — прошептал он, и в его голосе прозвучал детский, потерянный страх.
Она не ответила. Она медленно опустила взгляд. Не на его лицо. А на его штаны, на тот самый участок, где всего несколько минут назад её рука держала его член. Потом подняла глаза. И в них вдруг блеснуло что-то знакомое — не страх, а тот самый тлеющий интерес, который он уловил в палатке. Интерес, отягощённый теперь знанием его плоти на ощупь. Она протянула руку. Её пальцы коснулись его щеки, провели по скуле, по линии челюсти. Прикосновение было странным — не ласковым, не нежным. Оно было оценивающим. Констатирующим. Как будто она заново узнавала его кожу.
— Теперь, — сказала она наконец, и голос её был тихим, как шелест сухих листьев, — теперь ты знаешь. И я знаю. И дверь эту... — она кивнула на запертую дверь, — ...уже не закрыть по-настоящему. Никогда.
Её пальцы соскользнули с его щеки на шею, легли на кадык, почувствовали пульс. Она смотрела на это место, где билась его жизнь, её сына, который только что вложил свой член в её руку.
— Твой отец на кухне, — прошептала она, и это не было констатацией факта. Это было напоминание. О границе. Об опасности. О том, что мир за этой дверью ещё существует.
Она убрала руку. Отступила на шаг.
— Лежи. "Болей", — сказала она с лёгкой, горькой иронией и вышла из комнаты.
Позже в конце дня. Наступила ночная тишина. Он не знал, сколько прошло времени — час, может, два. Он уже начинал проваливаться в беспокойную дремоту, когда услышал едва различимый звук. Сердце заколотилось. Он приподнялся на локте, не дыша. Тень за дверью не двигалась. Потом он услышал очень тихий звук — будто что-то просунули под дверь. Белый прямоугольник конверта? Нет, меньше. Он различил в полумраке, что на полу, прямо у щели, лежит маленький, свёрнутый в плотную трубочку клочок бумаги. Из блокнота для списков. Тень исчезла. Свет под дверью снова стал ровным. Саша сполз с кровати и на цыпочках подобрался к двери. Поднял бумажку. Развернул её. На ней, написанное её размашистым, нервным почерком, было написано: Завтра в 14:00. Папа на работе. Я буду в ванной. Дверь не заперта. Саша сжал бумажку в кулаке. Кровь ударила в виски, в пах, оглушительной, всесокрушающей волной. Это не было приглашением. Это было приказанием. И признанием. Она не отступала. Она назначала время и место. Она переводила их из мира намёков и случайных прикосновений в мир преднамеренности.
На следующий день, секундная стрелка на часах в прихожей ползла с невыносимой медлительностью. Саша стоял, прижавшись спиной к прохладной стене напротив двери в ванную. Его ладони были влажными, во рту пересохло. Он слышал за дверью не просто льющуюся воду. Слышал приглушённые, влажные звуки — будто мочалка скользит по телу. Будто кто-то глубоко вздыхает. Его воображение, разогретое до предела, рисовало картины одну отчётливей другой. Он несколько раз перечитывал записку, теперь уже истёршуюся в кармане до состояния мягкой бумажной массы. "Дверь не заперта". Это была не просьба. Это была ловушка, в которую он добровольно и жадно шёл. 13:59. Отец ушёл на работу три часа назад. В квартире царила звенящая, наэлектризованная тишина, нарушаемая только звуками из-за двери и бешеным стуком его сердца. Он больше не мог ждать. Ожидание было пыткой. Он сделал шаг вперёд. Его рука, будто чужая, потянулась к ручке. Он не стучал. Не объявлял о себе. Он просто надавил. Дверь подалась беззвучно, открывшись внутрь. Густая стена тёплого, влажного пара, пахнущего её гелем для душа ударила ему в лицо. Он вошёл и тут же прикрыл дверь за собой. Ванная была затянута молочно-белым туманом. Контуры раковины, унитаза, стиральной машины расплывались. Но в центре, за матовой, запотевшей шторкой душевой кабины, маячила тень. Её тень.
Вода лилась, шумя о пластиковое дно. Он видел, как тень поднимает руки, чтобы помыть голову, как её груди, массивные и тяжёлые, колышутся при движении. Он стоял, заворожённый, не в силах пошевелиться, вдыхая этот густой, запретный воздух. Тень за шторкой вдруг замерла. Она почувствовала его. Не обернулась, не посмотрела. Просто остановилась. Вода продолжала литься. Потом он услышал её голос, приглушённый шумом воды и пластиком:
— Закрой дверь. На защёлку.
Голос был низким, спокойным. Без дрожи. Без сомнений. Она знала, что он здесь. И отдавала приказ. Саша повиновался. Щёлкнул маленький металлический язычок. Теперь они были заперты вдвоём. Наедине. В этом маленьком, пропаренном мире. Он снова повернулся к душевой. Тень снова двинулась, но теперь её движения были медленными. Она проводила мочалкой по своим бокам, по животу. Она наклонилась, и тень её ягодиц, огромных и круглых, на миг стала отчётливее на матовом пластике. Она знала, что он смотрит. И показывала себя. Саша чувствовал, как кровь приливает к паху, сдавливая его в узких джинсах. Он не знал, что делать дальше. Ждать ещё одного приказа? Действовать самому? Шум воды внезапно прекратился. Наступила тишина, нарушаемая только каплями, падающими с её тела на пол кабины. Тень за шторкой вытерлась полотенцем, движения были неторопливыми, тщательными. Потом рука откинула край шторки. Из пара вышла она. Не полностью. Она стояла в проёме, закутанная в большое банное полотенце. Оно было обёрнуто вокруг её тела под мышками, но из-за размеров её груди верхний край отходил, открывая глубокую ложбину между грудями и верхнюю часть их тяжёлых, бледных половинок. Полотенце едва сходилось на её мощных бёдрах. C неё стекали капли на шею, на ключицы, в ту самую ложбину. Кожа её лица и плеч была розовой от горячей воды. Она не смотрела на него смущённо или выжидающе. Она смотрела на него прямо, её взгляд был тяжёлым, влажным от пара, полный твёрдой решимости, смешанной с тем же тлеющим интересом, что он видел вчера.
— Помоги, — сказала она просто и протянула ему флакон с лосьоном для тела. — Спина. Не дотянусь.
Это был не вопрос. Это был тест. И приглашение. Саша взял флакон. Рука дрожала. Он подошёл ближе. Они стояли в сантиметрах друг от друга. Пар окутывал их. Он видел каждую пору на её коже, каждую родинку на её плечах, капли воды, скатывающиеся по её спине под полотенце. Запах был ошеломляющим — чистого, горячего тела, её шампуня, её сущности. Он выдавил на ладонь холодную, белую массу. Поставил флакон на край раковины. Его руки поднялись и легли ей на плечи. Кожа была горячей, влажной под его пальцами. Он услышал, как она тихо выдохнула. Он начал втирать лосьон. Сначала медленно, нерешительно, просто размазывая его по её лопаткам. Потом сильнее, чувствуя под пальцами мощные мышцы спины, её позвоночник. Его пальцы скользили вниз, к тому месту, где полотенце перехватывало её талию. Он чувствовал начало мягких, пышных боков. Он водил кругами, вжимая лосьон в кожу, и с каждым движением его смелость росла. Он наклонился ближе, его дыхание коснулось её мокрой шеи. Он видел, как по её коже побежали мурашки.
— Всю, — прошептала она, не оборачиваясь, голос немного дрогнул. — Не бойся.
Он не боялся. Теперь уже нет. Его руки спустились ниже, под край полотенца. Его пальцы коснулись голой, влажной от лосьона и пота кожи её поясницы. Она вздрогнула всем телом, но не отстранилась. Наоборот, она слегка прогнулась, подставляя ему спину. Он растирал лосьон по её пояснице, по мягким, полным бокам, чувствуя, как под его ладонями колышется её плоть. Его пальцы обхватили её, почти касаясь её живота спереди. Он был так близко, что его эрегированный член упирался в полотенце на её ягодицах. Он почувствовал, как её тело напряглось, а затем... расслабилось, подавшись назад, навстречу этому давлению.
— Мама... — выдохнул он, и это слово теперь было лишено всякого смысла, это был просто звук, стон, признание её власти и её доступности.
Она медленно, очень медленно повернулась к нему. Полотенце на груди ослабло и сползло чуть ниже, открывая верхнюю часть ареол. Её глаза были тёмными, непроницаемыми.
— Хватит слов, — сказала она тихо. И её руки поднялись. Одна легла ему на затылок, влажная и сильная. Другой она взяла его руку, всё ещё липкую от лосьона, и медленно, не отрывая взгляда, повела её вниз, под полотенце.
Её пальцы были твёрдыми, направляющими. Они провели его руку по её мокрому животу, вниз, через густые, влажные от пара волосы, и прижали его ладонь к тому месту, которое было средоточием всех его фантазий. К её киске. Тёплой, мягкой, уже влажной не от воды. Он замер, его пальцы вжались в неё, чувствуя густые складки, мягкую плоть, влажную, тайную щель. Она наблюдала за его лицом, ловя каждую эмоцию — шок, неконтролируемую похоть.
— Вот видишь, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучала едва уловимая дрожь — не страха, а чего-то иного. — Не такая уж я и старая.
Её рука на его затылке потянула его вниз, к себе. И в то же время её бёдра слегка подались вперёд, навстречу его ладони. Его рука, всё ещё прижатая её рукой к её киске, сжалась. Не ласково, а с властной силой. Он почувствовал, как она вздрогнула, и из её горла вырвался короткий, перехваченный стон — не боли, а острого, шокирующего возбуждения. Этого было достаточно. Он высвободил свою руку и, не давая ей опомниться, развернул её от себя. Его движение было резким, грубым. Она потеряла равновесие и с глухим стуком прислонилась спиной к прохладной, покрытой паром кафельной стене. Полотенце, и без того державшееся на честном слове, развернулось и соскользнуло с неё, бесшумно упав в лужу на полу. Она предстала перед ним во всей своей влажной, розовой от воды наготе. Его дыхание перехватило. Фантазии бледнели перед реальностью. Она не пыталась прикрыться. Она стояла, опираясь о стену, дыша часто и прерывисто, её глаза, огромные и тёмные, смотрели на него без осуждения, но и без той покорности, что была вчера. В них была вызов. Ну? Ты этого хотел? Вот я. Что ты можешь со мной сделать? Саша набросился на неё, как голодный зверь. Его руки впились в её бока, в мягкую, податливую плоть. Его рот прижался к её шее, не целуя, а кусая, впиваясь в кожу, оставляя красные отметины. Он слышал её хриплый вдох, чувствовал, как её руки поднялись и обвили его голову, не отталкивая, а прижимая сильнее. Её ногти впились в его кожу под волосами.
