Она проснулась не сразу, ее разум сопротивлялся. Но когда губы коснулись ее шеи, оставляя влажный след, а бедра Максима прижались к ее ягодицам, оставляя no сомнений в его намерениях, сознание вспыхнуло в ужасе.
"Макс... нет... стоп...", - выдохнула она, хрипло и бессильно, пытаясь отодвинуться, схватить его запястье.
Но он не остановился. Наоборот, ее слабое сопротивление, казалось, только подстегнуло его. Его рука на ее груди сжалась крепче, он притянул ее еще ближе, лишив пространства для маневра. Его дыхание стало горячим у нее в ухе.
"Я же знаю... ты же уже приняла таблетки...", - прошептал он, а как констатацию факта, как напоминание об их молчаливом договоре. Его пальцы нашли подол ночнушки и заскользили вверх по ее бедру.
Она снова попыталась вырваться, зажатая между его телом и стеной кровати, но ее движения были лишены настоящей силы. В них был страх, стыд, отчаяние, но не яростная решимость оттолкнуть. А его настойчивость была железной. Он знал ее тело теперь, знал, как вызвать отклик, миную сопротивление разума. Когда его пальцы коснулись самой интимной части, уже предательски влажной от ее собственного сна и, возможно, от этих самых ласк, она сдалась.
Не с криком, а с глубоким, сдавленным стоном, в котором растворился последний шанс на сопротивление. Ее тело обмякло, мышцы, напряженные для отпора, расслабились, предав ее. Она позволила ему повернуть ее на спину, позволила снять с себя ночнушку, позволила его губам найти ее грудь, а его телу - занять свое место между ее раздвинутых бедер.
И когда он вошел в нее, уже без прелюдий, властно и глубоко, она не закричала. Она закинула голову на подушку, закрыла глаза и отдалась волне наслаждения, которое поднималось из самых глубин, смешиваясь с горечью и позором. Ее руки, которые минуту назад пытались оттолкнуть, теперь впились ему в спину, ее ноги обвили его бедра, помогая ему двигаться глубже, быстрее. Она сдалась не из-за физической слабости. Она сдалась потому, что ее собственное тело, ее скрытые желания и страшная, всепоглощающая пустота одиночества оказались сильнее запретов. Она отдалась, приняв и его, и свое новое падение как неизбежность, как единственное доступное ей теперь тепло в ледяном мире, который она сама и создала.
***
Тишина комнаты теперь нарушалась лишь прерывистыми звуками, рождаемыми их соитием. После первоначальной капитуляции в Маргарите что-то переключилось. Страх и стыд не исчезли - они плотным, горячим комком застряли где-то в горле, но ее тело, разбуженное однажды, теперь требовало своего с наглостью, которой она в себе не знала.
Он двигался над ней, и лунный свет, падающий из окна, выхватывал из темноты напряженные мышцы его спины, блеск пота на ее собственной груди. Его движения были уже не неуверенными толчками подростка, а ритмичными, глубокими ударами мужчины, познавшего свою власть. Каждый вход заставлял ее резко вдыхать, каждый выход - томно выдыхать, выпуская в подушку сдавленные стоны.
"Макс..." - вырвалось у нее, но это уже не было протестом. Это было признанием. Его имя на ее губах в таком контексте стало для него сильнейшим афродизиаком. Он наклонился, перестав опираться на руки, и прижался к ней всем весом, его губы нашли ее рот в темноте. Поцелуй был жадным, соленым от ее слез и его пота, полным взаимного, отчаянного голода. Его язык вторгся в ее рот так же властно, как и его плоть - в ее тело, и она ответила ему, позволив, а затем и начав бороться за главенство в этом поцелуе, ее ногти впились в его плечи.
Он спустился от ее рта, его губы скользнули по подбородку, шеи, остановились у ключицы, оставляя горячие, влажные следы. Одной рукой он приподнял ее бедро, изменив угол, и вошел еще глубже, заставив ее вскрикнуть - уже от чистейшего, почти болезненного удовольствия. Другая его рука опустилась между их тел, и его большой палец нашел тот маленький, напряженный бугорок, скрытый в слиянии их тел. Он начал водить по нему твердыми, круговыми движениями, в точном ритме со своими толчками.
Двойная стимуляция свела ее с ума. Ее бедра задвигались в ответ с новой силой, она встречала ему навстречу, пытаясь принять его еще глубже, слыша при этом хлюпающие, непристойно влажные звуки их соединения. Мир сузился до этой кровати, до этого тела над ней и внутри нее, до этого нарастающего, неконтролируемого пожара внизу живота. Она забыла, кто он. Она забыла, кто она. Осталась лишь самка в течке и самец, ее покрывающий.
"Кончай...", - прохрипел он ей в ухо, его голос был чужим, низким и хриплым от напряжения. - "Кончай на мне, мама..."
Его слова, эта чудовищная смесь нежности и кощунства, стали последней каплей. Спазм, начавшись глубоко внутри, вырвался наружу волной сокрушительной силы. Ее тело выгнулось дугой, оторвавшись от матраса, ее крик, глухой и протяжный, был подавлен его губами, снова накрывшими ее рот. Внутренние мускулы судорожно сжали его, выжимая из него ответную реакцию. Он зарычал, глухо, по-звериному, и вогнал себя в нее в последнем, продолжительном толчке, заполняя пульсирующие глубины ее тела горячими потоками своей юности.
Они замерли, слившись в один мокрый, дрожащий от спазмов комок. Дыхание вырывалось из их грудей с хрипом. Он рухнул на нее, уткнувшись лицом в ее шею, она бессильно обняла его за спину, ее пальцы бесцельно водили по его потной коже. В комнате снова воцарилась тишина, теперь пахнущая сексом, потом и их общим грехом. Никто не говорил ни слова. Никто не пытался это обсуждать или отрицать. Было только тяжелое дыхание, липкая влага между ее бедер и леденящее, бесповоротное знание, что дороги назад нет. Она лежала с открытыми глазами, глядя в потолок, чувствуя, как его семя медленно вытекает из нее, и понимая, что эта ночь была не последней случайностью, а первой главой их новой, ужасающей и порочной совместной жизни.
***
Их мир съежился до размеров квартиры, превратившись в арену для немого, беспрерывного действа. Стыд, как хрупкая перегородка, рухнул в ту ночь, выпустив наружу темного, неуправляемого джинна похоти. Теперь они были его рабами.
Это происходило везде. Словно по молчаливому сговору, любое место, любая минута наедине могли стать поводом. И это уже не было похоже на первую робкую, пьяную связь или на вторую, вымученную капитуляцию. Это был голод, требовавший утоления здесь и сейчас, грубо, без прелюдий.
На кухне, когда она мыла посуду, ее руки в перчатках, покрытые пеной. Он подошел сзади, резко прижал ее к столешнице мокрым животом, одной рукой задрал ее хлопковую домашнюю юбку, а другой стащил с нее простые трусики. Ни слова. Только резкий вдох, когда он вошел в нее сзади, сухо, почти болезненно, но через мгновение влага предательски выделилась, облегчив движение. Он держал ее за бедра, его пальцы впивались в плоть, а она, уронив голову, упиралась лбом в холодную поверхность плитки, ее тело раскачивалось вперед-назад в такт его яростным, отрывистым толчкам. Звук хлюпающей плоти смешивался со звуком льющейся из крана воды. Он кончил быстро, сдавленно крякнув, выплеснув семя на ее внутренности и простую ткань юбки. Отошел, поправил штаны. Она, не оборачиваясь, продолжила мыть тарелку дрожащими руками.
В ванной, когда он принимал душ, а она зашла почистить зубы. Пар запотевал зеркало. Он отдернул занавеску, мокрый и возбужденный уже в ожидании. Молча взял ее за руку, втащил под струи горячей воды, прижал к холодной кафельной стене. Вода заливала им лица, они задыхались, целуясь, их языки сплетались, а его руки лихорадочно ощупывали ее скользкое от воды и мыла тело. Он поднял ее, она обвила его мокрыми ногами вокруг талии, и он вогнал ее на себя, прислонив к стене. Секс стоя, под шипящими струями, был дерзким, неудобным и невероятно возбуждающим. Она кричала, не боясь, что ее услышит теперь только младенец, и ее крики отражались от кафеля, смешиваясь с шумом воды. Он долбил ее, пока его колени не задрожали, а ее ноги не онемели, и они не рухнули вместе на мокрый пол, где он и излился в нее, лежа на кафеле, под смесителем.
В гостиной, днем, когда Никита спал в переноске рядом. Она сидела на диване, пыталась читать книгу. Он подсел, положил голову ей на колени, как делал ребенком. Но его рука сразу скользнула под ее одежду, к груди. Она попыталась отстранить его, прошептав: "Макс, не здесь...". Он проигнорировал, перевернулся, накрыл ее своим телом, зажал между спинкой дивана и собой. Его поцелуй был требовательным, в нем не было просьбы. Он расстегнул ее джинсы, стащил их вместе с бельем до колен, освободил себя. И вошел, пока она, закусив губу, смотрела поверх его плеча на спящего сына. Она старалась не двигаться, не издавать звуков, но ее тело предавало ее, непроизвольно сжимаясь вокруг него. Он шептал ей похабности на ухо, описывая, что делает и как она при этом выглядит, и от его слов ей становилось еще жарче. Он кончил, приглушенно простонав ей в шею, и они так и лежали несколько минут, сплетенные, его сок вытекал из нее на ткань дивана.
Их связь стала примитивной, физиологической, лишенной даже тени романтики или сожаления. Это был симбиоз голода и насыщения, вины и наслаждения, который пожирал их, оставляя от прежней жизни лишь оболочку. Они больше не разговаривали о том, что происходит. Их диалог свелся к тяжелому дыханию, хриплым командам ("Перевернись", "Глубже", "Да, вот так") и животным стонам. Джинн вырвался на свободу, и они уже не хотели загонять его обратно.
