Я закусил губу. Рука ходила по члену быстро, почти грубо. Я чувствовал, как приближается разрядка, как горячая волна поднимается откуда-то из глубины.
— Видишь? — голос её был тихим, ласковым, проникающим прямо в кровь. — Это для тебя. Я держу их для тебя. Весь этот подарок — только твой. Ты хочешь оставить на мне свой след? Я жду, мой хороший. Я вся жду тебя.
Она продолжала удерживать груди сведёнными, чуть покачивая. Я смотрел в ложбинку — глубокую и манящую. Туда, куда через мгновение должно было выплеснуться всё моё напряжение, вся моя страсть.
— Я начну считать, — голос тёти Леры стал чуть твёрже, но не потерял нежности. — Когда я скажу «один», ты кончишь. Именно сюда. Я держу груди для тебя. Я принимаю всё, что ты мне дашь. Не бойся, я с тобой.
Пауза.
— Ты понял меня, родной?
— Да, — выдохнул я. Впервые вслух.
— Пять.
Её пальцы чуть сильнее сжали груди, приподнимая их ещё выше. Я видел, как напряглись мышцы на её руках, как груди приподнялись.
— Четыре. Дыши ровно. Ты справляешься, мой хороший. Ещё немного.
Я дышал рвано и прерывисто. Рука ходила всё быстрее. Член был каменным, головка налилась до боли.
— Три. Смотри, какой подарок. Это только твоё. Никто другой не получит этого. Только ты.
Груди в её руках казались такими огромными, такими живыми. Я видел каждую пору на коже, каждый изгиб.
— Два. Ещё немного. Я держу для тебя. Я жду. Вся жду.
В её глазах было столько тепла, столько принятия, что у меня сдавило горло.
— Один.
Она замерла. Груди застыли в ладонях — открытые, доступные, подставленные. Губы шевельнулись в беззвучном слове: «Давай».
— Давай, хороший. Я с тобой. Я принимаю тебя всего.
Я зажмурился. Импульс ударил тяжёлой, горячей волной откуда-то из самой глубины. Я подался вперёд, и первая струя вырвалась с такой силой, что я пошатнулся. Белая, густая, горячая — ударила прямо в ложбинку, заливая кожу, растекаясь по груди.
Вторая струя, третья — я конвульсивно двигал рукой, выдавливая из себя всё, до последней капли. Сперма текла по груди вниз, к животу, блестела в свете лампы.
— Да, — выдохнула тётя Лера. — Вот так. Хорошо, мой мальчик. Хорошо.
Она не убрала руки. Продолжала держать груди сведёнными, позволяя жидкости растекаться, стекать по коже, впитываться. Она смотрела на это с удовлетворением, с нежностью, словно любовалась результатом нашего общего труда.
Я стоял, тяжело дыша. Меня трясло. Ноги подкашивались. Член ещё пульсировал, понемногу успокаиваясь. В голове было пусто и легко.
Тётя Лера медленно, бережно, словно укрывая спящего ребёнка, запахнула халат. Грудь исчезла за шёлком, но я ещё долго видел её перед глазами — тяжёлую, белую, залитую моей спермой.
Она потянулась к телефону, взглянула на экран — запись всё ещё шла.
— Стоп, — сказала она негромко.
В комнате было тихо.
Тётя Лера сидела неподвижно, глядя на тёмный экран. Потом перевела взгляд на меня.
— Иди умойся, — сказала она. Голос её был ровным, спокойным, ласковым. — И возвращайся. Нужно проверить, всё ли получилось. Но я думаю, что да. Ты молодец.
Я кивнул и вышел в коридор на ватных ногах. Свет в ванной вспыхнул, зашумела вода. Я смотрел на своё отражение в зеркале и не узнавал себя. Глаза блестели, щёки горели, но внутри было странное спокойствие.
Когда я вернулся, тётя Лера уже промокнула грудь салфетками и сидела, просматривая видео на телефоне. Она подняла на меня глаза и улыбнулась.
— Идеально, — сказала она просто. — Ты всё сделал правильно. Струя попала точно. Он будет доволен.
Она протянула руку и слегка коснулась моей щеки. Ладонь была тёплой, мягкой.
— Ты хороший мальчик, Лёш, — сказала она тихо. — Спасибо тебе.
Я стоял, не зная, что ответить. В груди разливалось тепло.
— Иди спать, — сказала она. — Завтра поговорим.
Я кивнул и пошёл к себе. Лёг в кровать и долго смотрел в потолок, слушая, как за стеной тихо возится тётя Лера.
Я знал, что не смогу уснуть. Но мне и не хотелось. Я хотел только одного — чтобы это повторилось.
