Я знал, что тётя Лера приедет в четверг вечером.
Мать суетилась на кухне с утра: бегала вокруг да около, что-то пекла, переставляла вазы, нервно поправляла скатерть.
— У Лерки трудный период, — говорила она, не столько мне, сколько самой себе. — Кризис, в общем… Да и деньги нужны. В Москву, видишь, едет, пробовать себя в новом деле.
Я только кивал, делая вид, что поглощён книжкой. На этих каникулах мама мне запретила злоупотреблять телефоном, а книги — вот это было в самый раз для моего неокрепшего ума.
Конечно, я помнил тётю Леру. Последний раз она была у них лет пять назад, мельком, проездом. Тогда она показалась мне просто громкой, яркой и слишком душистой.
Картинка всплыла из прошлого — не просто воспоминание, а целый кусок лета, со вкусом клубничного варенья и запахом нагретой на солнце доски крыльца.
Июль, выходные на даче у бабушки. Мама возилась в огороде, а тётя Лера — молодая, шумная, вездесущая — только что выскочила из бани.
Она стояла на крыльце босая, на мокрых, ещё горячих от пара досках. Кожа её вся блестела, розовая, распаренная, с каплями воды, стекающими по плечам, по ложбинке между грудей. Тяжёлые мокрые пряди волос падали на шею, прилипали к ключицам.
И только одно полотенце на ней было. Большое такое, махровое.
Оно было обмотано вокруг тела, конец был небрежно заткнут за край. Держалось это полотенце из последних сил. Грудь — большая, тяжёлая, налитая — так и норовила выскользнуть из этой хлипкой конструкции. Край полотенца топорщился и приподнимался с каждым вздохом.
Мама как раз вышла из дома с тазом белья. Увидела эту картину — и фыркнула, закатив глаза:
— Лерка, Господи, прикройся! Полотенце ж спадёт! Выставила свои дойки на всю округу, вот-вот выпадут! Ну нельзя же так, люди кругом!
А я сидел на ступеньках крыльца, изо всех сил делая равнодушный вид.
И тётя Лера вместо того чтобы смутиться — расхохоталась. Заливисто так и в голос. Мокрая кожа её озорно блестела на солнце.
— Ой, да пусть смотрят! — пропела она смешливым голосом. — Не стекло же, не разобьётся. А красоту людям показать — святое дело!
Она подхватила край полотенца ладонью, сделала вид, что поправляет. Но вместо того чтобы запахнуться плотнее, она, наоборот, чуть потянула ткань вниз, ещё больше обтягивая грудь. Полосатое махровое полотно обрисовало тяжёлые полушария, соски проступили отчётливо и твёрдо.
— Тем более дойки, как ты говоришь, — фыркнула она, передразнивая свою сестру, — между прочим, десятый размер, деточка. Такое добро под спудом держать — грех.
И она пританцовывая, вприпрыжку, босая, с мокрыми пятками, пошла к дому. Полотенце колыхалось в такт шагам, ткань то распахивалась, открывая изящные бёдра, то снова прилипала к мокрой коже.
А потом случилось то, что я запомнил на всю жизнь.
Тётя Лера уже взялась за ручку двери, обернулась через плечо, чтобы бросить матери ещё какую-то шутку — и в этот момент край полотенца, заткнутый наспех, не выдержал. Ткань скользнула вниз.
Всего на секунду.
Полотенце сползло, открывая грудь целиком. Не краем, не ложбинкой — всю. Тяжёлые, белые налитые «дойки», сжавшиеся от контраста пара и летнего воздуха.
Тётя Лера охнула — коротко и испуганно — руки её сами вскинулись к груди. Она попыталась прикрыться ладонями, но куда там! Грудь была слишком большой, слишком массивной, чтобы её можно было спрятать в горсти. Пальцы лишь утонули в мягкой белой плоти, беспомощно сжались, а соски все равно торчали между ними, набухшие и влажные. Тщетная, отчаянная попытка!
И только потом, спустя мгновение, она опомнилась — схватилась за упавшее полотенце обеими руками, рванула его вверх, прижала к себе, закрываясь.
Но было поздно. Я-то уже всё увидел.
Тётя Лера замерла на пороге, прижимая к себе ткань, и смотрела на меня, своего племянника. А я всё также сидел на ступеньке, не в силах пошевелиться. Щёки, конечно, горели огнём.
Но она просто улыбнулась мне — как-то по-особенному, мягко и тепло. Прижала палец к губам и шепнула:
— Мамке не говори, ладно?
Скользнула в дом, оставив на крыльце мокрые следы, запах липового меда и банного пара. И тот щемящий, сладкий укол под ребрами, который я тогда не мог объяснить.
Никому я об этом, естественно, не рассказал. Ни тогда, ни потом. Это осталось между нами — мой первый настоящий секрет с тётей Лерой.
***
Я открыл дверь — и она стояла на пороге.
За эти пять лет она почти не изменилась. Те же глаза с хитринкой, те же ямочки на щеках, когда улыбается. Но что-то было другое. Какая-то тень, которая пряталась за улыбкой и исчезала, стоило присмотреться.
На ней было летнее платье — лёгкое и светлое. И с очень глубоким декольте. Таким глубоким, что я сначала растерялся и не знал, куда смотреть. Но дело было даже не в декольте. Платье было ей мало. Оно обтягивало грудь так, что казалось — еще немного, и ткань треснет по швам. Наверное, она просто не нашла другого. С её размерами вообще трудно подобрать одежду, я это слышал от матери.
— Лёшка! — воскликнула она и шагнула ко мне, раскинув руки.
Я не успел опомниться, как она уже прижимала меня к себе.
И я провалился.
Мое лицо уткнулось прямо в вырез платья. В мягкость. В тепло. Её грудь приняла меня, как подушка — глубоко, упруго и жарко. Кожа к коже. Мои губы, мой нос, мои щёки — все это оказалось прижато к обнаженной плоти, к ложбинке, от которой пахло ванилью и чем-то родным, забытым.
Она не отпускала.
Её рука скользнула мне на затылок, пальцы зарылись в волосы, чуть сжимая. Она прижимала меня крепче, словно хотела, чтобы я запомнил это ощущение — эту тяжёлую, горячую мягкость, в которой тонешь без остатка.
Я не дышал. Вернее, дышал — но только ею. Воздух кончился, остался только запах её кожи, смешанный с духами. Мои губы почти касались самой ложбинки — миллиметр, ещё чуть-чуть, и я бы прильнул к ней ртом. Я чувствовал, как под тонкой тканью бьётся её сердце — а может быть, это моё так грохотало, что отдавалось в висках?
В паху стало горячо и тесно. Я молился, чтобы она не заметила, чтобы не почувствовала, как дёрнулось моё тело в ответ на эту близость. Но она, кажется, чувствовала всё. Её пальцы в моих волосах чуть сжались, словно в ответ на мою дрожь. Она притянула меня ещё на миллиметр — и я почти коснулся губами кожи.
Это длилось вечность. Несколько секунд, в которые уместилась вся моя жизнь.
И вдруг — поцелуй.
Смачный, звонкий, прямо в лоб.
Она отстранилась, держа меня за плечи, и заглянула в глаза. На губах играла озорная улыбка. Но в глазах — в самую первую секунду — мелькнуло что-то другое. Тёплое, почти нежное, совсем не шутливое. А может, мне показалось.
— Ну здравствуй, племянничек! — сказала она весело. — Вырос-то как! Скоро меня перегонишь. А плечи — во!
Она хлопнула меня по плечу, и я покачнулся.
От поцелуя в лоб у меня внутри всё перевернулось. Секунду назад я тонул в ней, растворялся, терял границы — и вдруг этот поцелуй, почти материнский, сбил весь настрой. Или не сбил? Я не понимал. Она смотрела на меня с той самой хитринкой, будто знала, что сейчас со мной творится, и ей было смешно. И ей нравилось.
— Лерка, отстань от ребёнка! — из кухни вышла мать, вытирая руки о фартук. — Задушишь парня своими нежностями.
— Не задушу, — тётя Лера подмигнула мне. — Он у тебя крепкий. И вообще, тёткин долг — племянников тискать, пока они маленькие. А он уже не маленький, между прочим.
Она повела бровью, и я снова покраснел — до корней волос, до самых пяток. Потому что под «не маленький» она явно имела в виду не только рост.
— Проходи давай, — мать махнула рукой. — Лёш, помоги сумку занести.
Я наклонился за сумкой, пряча пылающее лицо. И в этот момент тётя Лера шепнула так тихо, что мать не услышала:
— Не бойся, Леш. Я кусаюсь, но редко.
И пошла в комнату, покачивая бёдрами.
Я стоял с сумкой в руках и смотрел ей вслед. На спину, на талию, на то, как платье обтягивает бёдра. Всё ещё чувствовалось тепло её груди на моём лице, чувствовались её пальцы в моих волосах. И этот поцелуй в лоб — такой неожиданный, такой сбивающий с толку.
Мать уже скрылась на кухне, а я всё стоял.
И только когда тётя Лера обернулась в дверях комнаты и подмигнула мне — быстро и озорно, — я очнулся и понёс сумку.
На кухне пахло пирогами и чаем. Я сидел за своим углом, прихлёбывал уже второй стакан и слушал, как мать и тётя Лера перебирают новости.
— А помнишь тетю Зину с третьего этажа? У неё дочка замуж вышла. За военного.
— Ой, дай бог, — тётя Лера откусила пирожок и зажмурилась от удовольствия. — Слушай, ну у тебя пироги — как всегда. Я такие в Москве ела за бешеные деньги, а твои лучше.
— Льсти, льсти, — мать довольно улыбнулась, но тут же посерьезнела. — Ты мне зубы не заговаривай. Ты надолго вообще?
— Не знаю, — тётя Лера пожала плечами и на мгновение стала другой — усталой и постаревшей. — Пока дела не решу. Может, неделю. Может, две.
Мать вздохнула.
— Ладно. Живи. Только... — она покосилась в мою сторону. — Лёш, а ты бы пошёл к себе? Дай тёткам поговорить.
