И тогда он коснулся. Кончиком своего указательного пальца он дотронулся до её среднего пальца. Легко, как бабочка садится на цветок. Её рука вздрогнула, но не отдёрнулась. Наоборот, пальцы слегка согнулись, обхватив его палец, нежно, почти неощутимо. Это был не захват, а принятие. Признание контакта. Они оставались так несколько секунд, связанные этим крошечным, чудовищным прикосновением сквозь щель в двери. Он водил своим пальцем по её костяшкам, чувствуя каждую прожилку, каждый сустав. Это было более интимно, чем всё, что было до этого. Более страшно. Более возбуждающе. Потом её рука сдвинулась. Пальцы скользнули с его пальца и потянулись чуть дальше, вглубь комнаты, как бы ища продолжения контакта. Они наткнулись на край его кровати, на свисающий край простыни. И остановились там, лежа на ткани, ладонью вверх. Это был уже не вопрос и не исследование. Это было предложение. Ясное как день. Она протягивала ему руку. Ладонью вверх. Медленно, сохраняя зрительный контакт со щелью он наклонился вперёд. Он взял свой член в руку, не для того, чтобы дрочить, а чтобы направить. Головка, налитая кровью замерла в сантиметре над её открытой ладонью. Он видел, как её пальцы слегка дёрнулись, почувствовав исходящее от него тепло, может быть, даже влажность. Но она не отдёрнула руку. Она замерла. Ждала. Саша выдохнул. И опустил свой член, положив чувствительную головку прямо в центр её ладони. Контакт.
Кожа её ладони была шершавой и тёплой. Гораздо более грубой, чем его собственная. Контраст между нежностью его набухшей плоти и этой работящей, материнской рукой был невероятно возбуждающим. Он застонал тихо, глухо, не в силах сдержаться. Её ладонь оставалась неподвижной секунду, две. Он лежал на ней, как на алтаре, передавая ей всю тяжесть своего желания, всю мерзость своего поступка. Он чувствовал каждую линию на её коже. А затем её пальцы начали двигаться. Сначала мизинец и безымянный палец слегка согнулись, коснувшись боковой поверхности его ствола. Потом осторожно, с нерешительной, почти исследующей медлительностью, её большой палец поднялся и лёг сверху на его головку, прижимая её к ладони. Она взяла его член в руку. Полностью. Её хватка была слабой, неуверенной, но это была хватка. Мать взяла в руку эрегированный член своего сына. Саша ахнул, его бёдра дёрнулись вперёд непроизвольным толчком. Его руки вцепились в край кровати. Он глядел на эту картину, заворожённый и уничтоженный: его плоть, торчащая из щели в двери, зажатая в её крупной, знакомой руке. Это было так похабно, так невыразимо грязно, что сознание отказывалось это полностью принять. Её пальцы сжались чуть сильнее. Она не двигала рукой, не дрочила ему. Она просто держала. Сжимала. Ощупывала. Её большой палец провёл по прорези на головке, собрал каплю влаги и размазал её. Саша закусил губу, чтобы не закричать.
Потом её рука наконец совершила первое движение – не вдоль, а поперёк. Она медленно повернула его член в своей ладони, как бы изучая его со всех сторон, ощущая его вес, толщину, пульсацию. Каждое движение её пальцев отзывалось в нём волной огня. Он не выдержал. Его рука накрыла её руку снаружи, прижав её пальцы плотнее к своему члену. Он начал двигать их вместе – вверх-вниз, короткими, резкими, жадными толчками. Он дрочил себе её рукой. Использовал её как инструмент. И она позволяла. Её пальцы сжались в ответ, подстраиваясь под ритм, и он почувствовал, как её ноготь большого пальца слегка впивается в его нежную кожу. Боль смешалась с невероятным наслаждением. Он смотрел в щель, в темноту за ней, представляя её лицо. Какое оно сейчас? Отвернувшееся в стыде? Закрывшее глаза? Или смотрящее с тем же шокированным, тёмным интересом, что и он? Его дыхание превратилось в хриплые, прерывистые всхлипы. Он был близок. Очень близок. Эта дикая, инцестуозная связь через щель в двери, этот акт абсолютного падения сводил его с ума.
— Мама... — вырвалось у него хриплым, чужим шёпотом. — Мама... я сейчас...
И в этот самый момент, когда его тело напряглось для финального рывка, её рука вдруг резко отдёрнулась. Выскользнула из-под его ладони и исчезла в щели. Саша ахнул от неожиданности и боли прерванного оргазма. Он рухнул вперёд, упираясь лбом в дверь, член болезненно пульсировал в пустоте. Что случилось? Почему? Он услышал с той стороны быстрые, шаркающие шаги. Она уходила? Испугалась? Но шаги не удалялись. Они замерли совсем рядом. И вдруг он понял. Он услышал другой звук. Со стороны входа. Отец. Вернулся. Паника, острая и слепая, ударила Саше в виски. Но было уже поздно. Дверь в его комнату, та самая дверь со щелью, от которой он только что оторвался, резко распахнулась изнутри. Не отцом. Ею. В проёме, залитая светом из коридора, стояла она. Татьяна Васильевна. Её лицо было алым, халат на груди расстёгнут на одну-две пуговицы больше, чем нужно, открывая вздымающуюся грудь. Глаза были огромными, дикими, в них читался не ужас, а какая-то отчаянная решимость, смешанная с паникой. Она смотрела прямо на него, на его обнажённый, всё ещё возбуждённый член. Они застыли в этом немом крике: сын – полуголый, с членом на виду, мать – в неприкрытом халате, в её распахнутых глазах – отражение их общего греха. И в этот момент, прежде чем Саша успел что-либо сообразить, из прихожей раздался голос Ивана Петровича, глухой и усталый:
— Таня! Сашка! Я на обед. Что вы там, притихли?
Голос приближался. Шаги отца гулко отдавались в коридоре. Инстинкт выживания, острый и парализующий, прорвался сквозь похотливый туман. Но его мысли метались, как загнанный зверь. Закрыть дверь перед ней? Спрятаться? Но она уже здесь, в проёме, и отец её видит. И тогда она сделала это сама. Её тело, массивное и обычно неторопливое, двинулось с неожиданной резкостью. Она шагнула вперёд, внутрь его комнаты, и, повернувшись, с силой толкнула дверь. Дерево с глухим стуком встало на место, щёлкнув встроенным замком. Свет из коридора исчез, оставив их в полумраке, нарушаемом только слабым светом из окна. Они оказались в ловушке. Вместе. Отец был по ту сторону двери. Саша оставался на коленях на полу, его член, всё ещё твёрдый и влажный, бессмысленно торчал в пространстве. Он смотрел на неё, прижавшуюся спиной к двери, как к последнему оплоту. Её дыхание было частым, прерывистым. Снаружи послышались шаги, остановившиеся прямо за дверью. Молчание. Потом стук костяшками пальцев по дереву. Негромкий, но отчётливый.
— Таня? Ты там? Что случилось?
Голос Ивана Петровича был спокоен, но в нём слышалась настороженность. Она зажмурилась, её пальцы вцепились в складки халата. Она не отвечала. Саша видел, как по её щеке скатилась капля пота. Он сам не дышал.
— Таня, открой. Что за дела? — голос стал твёрже.
Потом тишина. Они оба представляли, как он стоит там, в коридоре, слушая. Что он мог слышать? Их дыхание? Стук сердца? Саша понял, что должен что-то сделать. Он рванулся с пола, споткнулся о свои же штаны, и, прикрываясь рукой, судорожно натянул их на бёдра, едва успевая застегнуть ширинку на пуговицу. Боль и неудовлетворённое возбуждение смешивались со слепым страхом. Она наблюдала за его метаниями, и в её глазах, помимо паники, появилось что-то ещё — оценка. Холодная, почти клиническая. Она окинула взглядом комнату, его кровать, учебники, разбросанную одежду. Её взгляд скользнул по его торсу, по каплям пота на груди, и он почувствовал, будто она видит его насквозь, видит все его грязные мысли и только что совершённый акт.
— Сашка там с тобой? — раздался снова голос отца, теперь уже без вопросов. Это было утверждение. — Что вы там вдвоём, дверь закрыли?
Она оторвала взгляд от Саши и уставилась на дверь. Губы её шевельнулись, но звука не было. Она была как загнанная в угол крыса, выбирающая, в какую сторону броситься. Саша подошёл к ней почти вплотную, зашёптал, ощущая её запах, её тепло, её страх:
— Что делать? — его голос сорвался на фальцет.
Она резко повернула голову к нему. Её лицо в полутьме было похоже на маску. И вдруг в её гладах промелькнула та самая тёмная, отчаянная решимость, которую он видел в момент, когда она распахнула дверь.
— Молчи, — прошипела она так тихо, что он скорее угадал по губам. — И притворись больным.
Он не понял. Но кивнул. Она сделала глубокий вдох, выпрямила плечи и повернулась к двери. Её голос, когда она заговорила, был на удивление ровным, лишь слегка сдавленным:
— Вань, не ломись. Сашке плохо стало.
— Что? — голос отца за дверью выразил искреннее удивление и тут же озабоченность. — Что с ним? Открой!
— Живот скрутило, наверное, с жары или вирус, — говорила она, и её слова лились слишком гладко, как заученные. — Рвёт его. Лежит. Я тут с ним. Не заходи, а то ещё тебя заразит чем.
Она говорила это, стоя в метре от Саши, который был на ногах и, кроме бледности и потного торса, никак не походил на больного. Саша, поймав её взгляд, вдруг понял. Он слабо застонал и повалился на кровать, свернувшись калачиком и прикрыв лицо рукой. Он изобразил судорожный вздох, будто от тошноты. За дверью наступила пауза. Они слышали, как Иван Петрович переминается с ноги на ногу.
— Надо врача? — спросил он наконец, нерешительно.
— Не надо, пройдёт, — быстро ответила она. — Я посижу с ним. Иди, поешь, там всё на плите. Освобожусь — выйду.
Ещё одна пауза, более длинная. Потом тяжёлый вздох.
— Ладно. Кричи, если что.
И шаги, наконец, удалились по коридору в сторону кухни. В комнате воцарилась тишина, ещё более гнетущая, чем прежде. Они оба слушали, как отец гремит посудой на кухне. Саша лежал на кровати, не двигаясь, глядя на неё. Она всё ещё стояла у двери, прислушиваясь. Потом медленно, очень медленно, откинула голову назад, прислонив затылок к дереву. Её глаза были закрыты. Она выглядела совершенно измотанной. Она продержалась так минуту. Потом открыла глаза и обвела взглядом комнату, словно впервые видя её. Её взгляд снова остановился на нём. На его позе. На его торсе. На его глазах, которые не отрывались от неё. Возбуждение ушло, растворилось в адреналине и страхе, но что-то осталось — тяжёлый, липкий осадок и электрическое напряжение между ними. Она отодвинулась от двери и сделала шаг вглубь комнаты, к его кровати. Её движения были осторожными, будто она боялась разбудить спящего зверя. Она остановилась в шаге от него.
