Хина действовала с сосредоточенной, почти научной тщательностью. Она изучала его реакцию на каждое движение языка, на каждое изменение ритма. Во рту у нее был солоноватый вкус его кожи, его смазки, запах чистого, животного мужского возбуждения. Это было отвратительно. И невыразимо возбуждающе. Она чувствовала, как он теряет последние остатки контроля, как его пальцы бессильно впились в обивку дивана, как его бедра начали непроизвольно дергаться навстречу ее губам.
Ее собственное тело горело. Мысль о том, что она, маленькая Хина, держит своего могучего отца на краю пропасти таким простым, примитивным способом, наполняла ее пьянящим чувством власти. Она ускорила движения, желая добить его, стереть в порошок последние следы его родительского авторитета.
И это случилось. С подавленным, хриплым ревом, в котором было отчаяние, стыд и непреодолимое физиологическое освобождение, он кончил ей в рот. Она приняла все, не отстраняясь, чувствуя, как пульсирует его плоть на ее языке. Горько-соленая теплота заполнила ее рот. Это была окончательная победа. Победа новой реальности над старыми призраками. Она медленно отстранилась, глотая, и посмотрела на него.
Отец лежал, раскинувшись, словно разбитый. Его глаза были пусты, в них не осталось ни гнева, ни запретов. Только пустота и влажный блеск стыда. Теперь он принадлежал ей. И она знала, что никакого разговора о беременности больше не понадобится. Все было решено здесь, на полу гостиной, без единого внятного слова.
Он даже не успел опомниться, как она, скользкая от его же семени, ловко забралась к нему на колени, лицом к лицу. Ее маленькие, цепкие руки обхватили его шею, а ее глаза, огромные и темные в полумраке, смотрели на него без тени сомнения. Он был оголен, беспомощен, а она - стремительна и решительна.
"Хина, остановись..." - его голос был сорванным, хриплым от только что пережитого потрясения.
Но она уже направляла его внутрь себя. Он ахнул, ощутив тесную, обжигающую влажность, которая приняла его без малейшего сопротивления. Она была невероятно узкой, и это заставило его забыть обо всем на секунду. Потом она начала двигаться. Неторопливо, сверху вниз, поглощая его с каждым движением, ее бедра работали с поразительной, инстинктивной грацией.
Он не мог думать. Только чувствовать. Чувствовать, как нарастает знакомое, неотвратимое давление где-то в самых глубинах. Паника смешалась с неконтролируемым физическим порывом. Он уперся руками в ее бедра, пытаясь отодвинуть ее, вырваться.
"Нет... нельзя... сейчас..." - он задыхался.
И тут она наклонилась к самому его уху. Ее губы коснулись мочки, а голос прозвучал тихо, четко и смертельно.
"Можно, папа," - прошептала она, и в ее голосе звенела ледяная, торжествующая уверенность. - "Можно внутрь. Я уже беременна от брата. Так что... все равно."
Эти слова обрушились на него, как ведро ледяной воды, но было уже слишком поздно. Его тело, преданное им же самим, уже было на грани. Он зарычал, отчаянная попытка воли против слепого инстинкта, и сильнее уперся руками, пытаясь сорвать ее с себя. Но она впилась в него ногтями, обвила ногами так крепко, что он не мог ее отцепить, не причинив боли. Она продолжала двигаться, ускоряясь, ее дыхание стало громким и требовательным в его ухе.
"Нет!" - это был уже крик отчаяния.
Но его протестующий крик слился с хриплым стоном, когда волна накрыла его, вырываясь глубоко внутрь ее, туда, где, как она сказала, уже зарождалась новая жизнь. Он бился в ее цепких объятиях, испытывая одновременно пик наслаждения и самую глубокую, всепоглощающую пропасть отчаяния и стыда. Она же, почувствовав его извержение, лишь тихо выдохнула, прижимаясь к его груди, победительница, утвердившая свою власть самым окончательным и необратимым способом.
Она медленно отстранилась, глядя ему в глаза, ища в них отражение своего триумфа. Потом снова наклонилась и прижалась губами к его - мягко, почти нежно, в странном контрасте со всей дикостью минувшего.
И он ответил.
Сначала это было едва уловимое движение - губы, дрожащие от шока и опустошения, слегка приоткрылись. Потом больше. Не поцелуй страсти, не поцелуй любви. Это был поцелуй капитуляции. Полной и безоговорочной. Его губы были холодными и солеными - от ее слез или его пота, он уже не знал. Но они отвечали. Слились с ее губами в немом, горьком соглашении.
В этом поцелуе не было ничего святого. Это была печать на договоре, написанном телом и кровью, предательством и болью. Но она была. И в тот миг, когда его язык робко коснулся ее, Хина поняла - она выиграла не просто уступку. Она выиграла его. Все его запреты, весь его авторитет растаяли в этом влажном, безнадежном прикосновении.
Они сидели так, сплетенные в странном, порочном объятии, пока экран телевизора не погас, оставив их в полной темноте. Тишина была теперь иной - не напряженной, а тяжелой, густой, как смола. В ней не было вопросов. Ответы были даны самым окончательным образом.
Она оторвалась от его губ, оставив на них привкус своей победы. Ее губы прикоснулись к его мочке, и шепот прозвучал не как предложение, а как холодный, неизбежный факт.
"Следующий... будет от тебя, папа."
Слова повисли в воздухе, тяжелые и окончательные, как приговор. Потом она легко соскользнула с его колен, будто только что не совершила акта абсолютного разрушения всех границ. Она поправила сбившуюся пижаму, ее движения были спокойными, почти деловитыми.
Отец не шелохнулся. Он сидел, обнаженный и опустошенный, смотря в пустоту перед собой. На его губах все еще горел поцелуй дочери, а в ушах звенел ее шепот. Он больше не чувствовал ни стыда, ни гнева. Только ледяную, всепоглощающую пустоту. Он был сломан не криком, не насилием, а этой тихой, методичной демонстрацией власти.
Хина, не оглядываясь, вышла из гостиной. Легкие шаги по лестнице отдавались в тишине дома. Он остался один в темноте, с трясущимися руками и телом, которое все еще помнило ее тепло и влажность. Она не просто ушла. Она оставила его в новом мире, мире, где он был уже не отцом, не главой семьи, а всего лишь инструментом, согласным на все. И следующий шаг, следующий ребенок, был уже предрешен. Титул "отца" теперь означал для него нечто совершенно иное, чудовищное и необратимое. Он медленно наклонился, уронив голову в ладони, но даже рыдать уже не было сил. Только тихий, бесконечный внутренний вой.
***
На следующее утро за завтраком висело непривычное напряжение. Юми и Такуто молча ковыряли еду, украдкой поглядывая на отца. Он сидел во главе стола, читая газету. Его лицо было слегка отечным, но спокойным. Невыносимо спокойным.
Хина влетела в кухню последней, сияя. Она села на свое место и, не теряя времени, объявила:
"Я поговорила с папой. Все в порядке. Он не против."
Юми и Такуто замерли. Они ждали взрыва, отрицания, чего угодно, только не этого. Отец медленно опустил газету. Он посмотрел на Хину, потом на Юми, потом на Такуто. В его взгляде не было ни ярости, ни отвращения. Была лишь усталая, пустая резиньяция.
"Да," - сказал он просто, и его голос звучал приглушенно, но четко. - "Хина все объяснила. По-своему. В нынешних условиях... это, видимо, логично. Вы молодые, здоровые. Государству нужны дети."
Он отпил глоток чая, и его рука не дрожала.
"Я рад, что вы... что вы нашли взаимопонимание между собой. И что решили эту... ситуацию... внутри семьи."
Он даже попытался улыбнуться. Получилось что-то кривое, безжизненное, но это была улыбка. В ней не было радости. Было лишь полное, безоговорочное капитулирование перед новым миропорядком, символом которого стали его собственные дети.
Юми и Такуто переглянулись. Никаких сцен. Никаких упреков. Только это леденящее душу спокойствие и эта мертвая улыбка. Это было страшнее любой истерики.
Шли месяцы. Животы у сестер округлились синхронно, как и мечтала Хина. Они действительно ходили вместе, выбирали одежду, обсуждали будущее. Отец помогал по дому, водил их на осмотры. Со стороны это могло выглядеть почти как идиллия - заботливый отец, ожидающий внуков от своих взрослых детей. Только взгляд у него был всегда где-то далеко.
Дети родились почти в один день. Два здоровых мальчика. Юми, как и планировала, оформила документы на государственное обеспечение и, получив выплату, стала готовиться к отъезду на учебу. Ее сын отправился в современный, хорошо оборудованный приют. Хина же, к всеобщему удивлению, ребенка оставила. "Пусть растет с дедушкой," - сказала она, и в ее тоне не было места для возражений.
Отец взял внука на руки в роддоме. Он смотрел на маленькое личико, в котором была кровь его сына и его дочери, и снова улыбнулся той же самой, пустой улыбкой. Он был теперь не просто отцом. Он был дедом. В этом новом, безумном мире это считалось достижением. И он, похоже, с этим смирился. В доме воцарилось хрупкое, призрачное спокойствие, построенное на молчаливом согласии с самым немыслимым грехом, ставшим обыденностью.
***
Время шло. Юми, получив солидную единовременную выплату, без помех уехала в Токио и поступила в престижную магистратуру. Она иногда звонила, сухо сообщала об успехах в учебе. Ее путь был прямым и рациональным, как она и планировала.
В доме же жизнь пошла по иному, неожиданному руслу. Хина сдержала свое тихое обещание, данное в темноте гостиной. После рождения сына от Такуто, ее тело быстро восстановилось. И вскоре она забеременела снова. На этот раз - от отца. Произошло это как-то естественно, почти буднично, без драм и выяснений отношений. Отец, чье сопротивление было сломлено в ту самую ночь, теперь смотрел на нее с новой смесью покорности и обретенного, пусть и извращенного, спокойствия. Он заботился о ее первом сыне как о внуке, а теперь ждал и своего собственного ребенка от дочери.
Затем подошел черед дедушки, старого, но еще крепкого мужчину, который переехал к ним после смерти бабушки. Сначала он ворчал и качал головой, глядя на новый уклад семьи. Но Хина, с ее безотказным обаянием и прямотой, сумела найти подход и к нему. Ее молодость, жизненная сила и откровенная, лишенная ложной стыдливости заинтересованность в нем самом, а не в его пенсии, растопили лед. Она дарила ему внимание, которого ему так не хватало, а он с благодарностью и искренней, старческой нежностью отвечал ей взаимностью. Вскоре и она носила под сердцем его ребенка.
