Тот вечер начался как обычно. Я сидел в своей комнате и пытался сосредоточиться на учебниках, но мысли путались. Из гостиной доносились приглушенные голоса матери и моей старшей сестры, Юми. Сначала я не придал этому значения, пока их разговор не стал громче и четче.
"...просто подумай, мама," - говорил Юми, ее голос был спокоен, но в нем чувствовалась стальная решимость. - "Эта сумма покроет мое обучение в магистратуре и съемную квартиру. Это рационально."
Я тихо подошел к двери и приоткрыл ее.
"Юми-чан, я понимаю, но... это же так... неприлично," - вздохнула мать. В ее голосе слышалась растерянность, борьба между старыми нормами и новой реальностью.
"Неприлично? Сейчас это называется социальной ответственностью," - парировала Юми. - "Нужно выбрать подходящего кандидата. Здорового, без вредных привычек, желательно с хорошими академическими результатами. Это все, что от него требуется."
Мое дыхание застряло в груди. Они говорили о том же, о чем и все в школе. О "кандидатах".
В этот момент в гостиную ворвалась моя младшая сестра, Хина. Она запрыгнула на диван с видом эксперта.
"Я знаю, я знаю! У Такуто-ниичана уже есть опыт! Он самый популярный кандидат в своей школе!" - выпалила она, радостно болтая ногами.
В гостиной воцарилась мертвая тишина. Я замер у двери, чувствуя, как кровь отливает от лица.
"Что... что ты имеешь в виду, Хина?" - медленно спросила мать.
"Ну, он уже помог трем девочкам из своего класса!" - продолжала Хина, совершенно не осознавая эффекта от своих слов. - "Им всем сейчас платят деньги! Две сестры-близняшки и еще одна девочка. Все говорят, что у него отличные гены! Может, Юми-нэезан тоже стоит выбрать его? Он же красавчик!"
Я не видел их лиц, но тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Я представил, как бледнеет моя мать, как широко раскрываются глаза Юми.
"Три... девочки?" - наконец прозвучал тихий, потрясенный голос матери. - "Такуто? Мой сын?"
"Да!" - подтвердила Хина, все еще в восторге. - "И парта у них теперь вся шатается, потому что..."
"Хина, замолчи!" - резко оборвала ее Юми. Ее голос дрожал, но не от гнева, а от шока.
Я медленно отступил от двери и закрыл ее, прислонившись спиной к холодному дереву. Гул в ушах заглушал все остальные звуки. Они теперь знали. Мать знала. Не о абстрактных "новых законах", а о конкретных трех беременных одноклассницах. О шатающейся парте. О том, что ее сын стал частью этой системы, причем, судя по всему, очень востребованной ее частью.
Из-за двери доносился сдавленный, взволнованный шепот. Я не мог разобрать слов, но тон был красноречивее любых фраз. Это было столкновение двух миров - мира моей матери и того нового мира, в котором мы теперь жили. И я, сам того не желая, стал живым воплощением этого разлома прямо в стенах нашего дома.
***
Дверь в мою комнату открылась без стука. На пороге стояла Юми. Свет из коридора освещал ее сзади, выхватывая из темноты моего убежища лишь ее силуэт. Она вошла и закрыла дверь, оставив нас в густых сумерках.
Мы молча смотрели друг на друга. Я сидел на кровати, она стояла, прислонившись к двери. Воздух был густым, как сироп, и каждый звук - скрип матраса, наше дыхание - казался оглушительно громким.
"Три девочки, Такуто?" - ее голос был тихим, но в нем не было осуждения. Скорее... что-то тяжелое, натянутое, как струна. - "Правда?"
Я не смог ответить. Просто кивнул, глядя на свои руки.
Она сделала шаг вперед, потом еще один. Остановилась в паре шагов от меня. Я чувствовал исходящее от нее тепло и легкий, знакомый с детства запах ее шампуня.
"Хина сказала... про парту," - она произнесла это почти шепотом, и в нем прозвучал странный оттенок - не отвращения, а чего-то другого. Любопытства? "Это... это было..."
"Не говори об этом," - выдавил я, сжимая пальцы. Стыд и какая-то извращенная гордость боролись во мне.
Она снова замолчала. Потом внезапно опустилась на корточки передо мной, так что наши глаза оказались на одном уровне. В полумраке я видел, как блестят ее зрачки.
"Мама в шоке," - сказала она, и ее губы дрогнули в подобии улыбки. - "А я... я думаю."
"О чем?" - мой голос прозвучал хрипло.
"О том, что она права. Это... разумно. Выбрать того, в ком уверена." Ее рука медленно поднялась, и кончики пальцев коснулись моей щеки. Прикосновение было легким, как дуновение, но от него по всему моему телу пробежали мурашки. "Кто уже... доказал свою состоятельность."
Я замер. Ее слова висели между нами, тяжелые и невыносимые. Это было не предложение. Это было нечто большее.
"Юми..." - я попытался отстраниться, но ее пальцы скользнули ниже, к моему подбородку, мягко, но неумолимо фиксируя его.
"Ты же поможешь своей сестре, да?" - ее шепот был горячим и влажным. - "Ведь семья - это главное. И сейчас... помогать семье - значит именно это."
Ее лицо было так близко. Я видел каждую ресницу, чувствовал ее дыхание на своих губах. В ее глазах не было насмешки. Только та же стальная решимость, что я слышал в ее голосе, когда она говорила с матерью, и что-то еще... что-то темное и тревожное, что заставляло мое сердце биться с бешеной скоростью. Мир сузился до темной комнаты, до ее пристального взгляда и до жгучего, невыносимого вопроса, который она не произносила вслух, но который висел в воздухе, густой и неотвратимый, как сама ночь.
Ее пальцы все еще держали мой подбородок, но теперь ее другая рука опустилась на мое плечо, нажимая. Слабый, но неоспоримый импульс, заставляющий меня откинуться назад на кровать. Я не сопротивлялся. Мышцы сами по себе обмякли, парализованные шоком и чем-то еще, темным и клубящимся в глубине живота.
Она нависла надо мной, ее коленями по бокам от моих бедер. Ее вес был легким, но ощутимым, якорем, пригвождающим меня к месту. Темнота скрывала ее выражение, но я чувствовал ее взгляд на своей коже, как физическое прикосновение.
"Ты не представляешь, как странно это говорить," - ее голос был всего лишь шепотом, горячим и прерывистым у моего уха. - "Все эти дни я думала только о статистике. О генах. А теперь... теперь я думаю только о той парте."
Ее рука скользнула с моего плеча, ладонь легла на мою грудь, прямо над бешено колотящимся сердцем.
"Она действительно так скрипела?" - ее губы коснулись мочки моего уха, и все мое тело вздрогнуло. - "Расскажи мне. Покажи мне."
Ее пальцы начали расстегивать пуговицы моей рубашки. Медленно, по одной. Каждый щелчок застежки был громким, как выстрел в тишине комнаты. Я лежал, не в силах пошевелиться, не в силах вымолвить ни слова. Рациональность, мораль, все это было сметено густым, тяжелым потоком, который лился от ее прикосновений, от ее шепота.
Она раздвинула полы моей рубашки, ее ладони легли на оголенную кожу. Они были прохладными, и от них по телу побежали мурашки.
"Юми... мы не можем..." - попытался я протестовать, но голос сорвался в хриплый шепот.
"Можем," - она перерезала мне воздух одним словом, и в нем была неумолимая правда этого нового мира. - "Теперь все можно. И мы будем."
Ее бедра мягко качнулись, прижимаясь к моим, и я закусил губу, чтобы не застонать. Это было неправильно. Это было ужасно. Но ее тело над моим, ее решимость, ее холодный, расчетливый жар - все это было самой мощной, самой порочной силой, с которой я когда-либо сталкивался. И я тонул в ней, не в силах и не желая сопротивляться.
Ее руки, которые я знал с детства - которые держали меня за руку по дороге в школу, которые перевязывали мои ссадины - теперь двигались с новой, пугающей целью. Одна ладонь все еще была прижата к моей груди, словно пригвождая меня к кровати. Другая скользнула вниз, к поясу моих брюк.
Пальцы нашли пряжку. Металл звякнул, тихо, но отчетливо в тишине комнаты. Звук был похож на щелчок взведенного курка. Я замер, дыхание застряло в горле. Мой разум кричал, но тело было парализовано тяжелым, сладким якорем ступора и чего-то еще, темного и податливого.
"Молчи," - ее шепот был горячим и влажным у моего уха. - "Просто... молчи."
Она не боролась с тканью. Ее движения были методичными, точными. Замок молнии зашипел, расходясь. Холок ночного воздуха коснулся кожи, и я вздрогнул. Ее ладонь легла на мой живот, плоская и твердая, и медленно поползла вниз. Каждый сантиметр этого пути был мучительным, невыносимым ожиданием.
Я зажмурился, но это только усилило ощущения. Запах ее духов, смешанный с запахом ее кожи. Звук ее учащенного дыхания. Давление ее бедер на мои. И это прикосновение... намеренное, лишенное сомнений, полное странной, извращенной нежности.
Она не смотрела на меня. Ее лицо было прижато к моей шее, и я чувствовал, как горят ее щеки. Она делала это, как будто выполняла необходимую, хотя и трудную, процедуру. Но ее тело выдавало ее - мелкая дрожь в руках, прерывистый вздох, когда ее пальцы наконец обрели свою цель.
Это было не грубо. Это было... методично. Как если бы она изучала незнакомый механизм, который должен был привести ее к желаемому результату. И в этой холодной, расчетливой уверенности была порочность, от которой перехватывало дух. Она использовала меня. А я... я позволял ей. Потому что в этом новом, сошедшем с ума мире, это было новой нормой. И сопротивление ей, сопротивление этой логике, казалось таким же безумием.
Она убрала руку, но не для того, чтобы отступить. Ее пальцы вцепились в подол ее собственного платья, легкого шелкового халата, и одним резким движением она сбросила его с плеч. Тень скрывала детали, но я чувствовал оголенную кожу ее бедер, прижатых к моим, горячих и гладких.
Не было больше нерешительности. Ее движение было единым, плавным и полным страшной, неотвратимой цели. Она приподняла бедра, ее руки уперлись в мою грудь для опоры, и затем... она опустилась. Медленно, неумолимо, принимая меня в себя с низким, сдавленным стоном, который вырвался из самой глубины ее горла.
