— Тёть Лер, — сказал я хрипло.
Она обернулась.
— Чего?
— А... — я сглотнул. — А можно как-то по-настоящему?
Она замерла.
— Что?
— Ну... — слова вязли в горле. — Если нужна имитация. Можно же по-настоящему. Я могу...
Я не договорил. Тётя Лера смотрела на меня в упор, и взгляд её менялся. Сначала — непонимание. Потом — удивление. Потом — что-то другое, мягкое, почти нежное.
— Ты что… Ты сейчас серьёзно? — спросила она тихо.
Я кивнул.
Она молчала долго. Я слышал, как стучит моё сердце. Как стучат часы на кухне.
— Так, подожди, — сказала тётя Лера наконец. — Дай подумать.
Она смотрела на меня. Просчитывала. Кадр. Свет. Ракурс.
— Лицо не в кадре, — проговорила она вслух. — Только грудь. И струя. Он не должен увидеть твоё лицо. И член тоже не должен попасть в кадр. Только финал. Только то, как ты...
Она запнулась.
— Только результат, в общем.
Она прикусила губу, задумавшись. Потом подняла на меня глаза — строгие, но заботливые.
— Лёш, — голос её стал спокойным, деловым. — У меня к тебе вопрос. Честно ответишь?
Я кивнул.
— У тебя когда-нибудь было с девушкой?
Я покраснел до корней волос.
— Нет.
— Ладно, — она не смутилась. — Тогда другой вопрос. Ты мастурбируешь, я знаю. Все парни твоего возраста мастурбируют. Скажи: когда ты кончаешь, струя далеко летит? Ну, в смысле, до груди достанет, если я буду сидеть вот так?
Она показала рукой расстояние от своей груди до того места, где я сидел. Я смотрел на её ладонь, на изгиб запястья, и не мог выдохнуть. В паху уже давно было тесно и горячо.
— Да… До груди достанет, — выдавил я, отчётливо помня, как два дня назад я ловил струи своей спермы, а потом на следующий день тайком отдирал от пола засохшие капли. За траекторией их полёта в моменте я просто не успевал следить.
Тётя Лера кивнула, словно я подтвердил её расчёты.
— А много? — спросила она. — Просто нужно, чтобы на видео было видно. Чтобы залило прям. Чтоб текло по коже. Справишься же?
— Да.
Она снова замолчала, глядя на меня. Теперь в её взгляде не было оценивающей строгости. Было что-то другое. Мягкое. Ласковое. Как у мамы, которая готовится научить сына чему-то важному.
— Ты понимаешь, что я тебя прошу сделать? — спросила она тихо. — Это не игра. Я буду снимать. Это уйдёт чужому мужчине за деньги.
— Понимаю.
— И мама не должна узнать. Никогда!
— Да я не скажу, тёть Лер.
Она смотрела на меня долго.
— Хорошо. Тогда слушай меня внимательно, родной.
Она встала, поправила халат, пересела ближе к изголовью. Подоткнула под спину подушку.
— Ты будешь стоять здесь, — она показала рукой. — Справа от кадра. Телефон на штативе, я его уже настроила. Ты не попадаешь в объектив. Я снимаю крупным планом грудь. Я говорю, считаю. Когда я дойду до «один», ты делаешь то, что должен. На мою грудь. Прямо сюда, — она провела ладонью по ложбинке. — Понял?
— Да.
— И стой тихо. Не дыши в микрофон. Не двигайся резко. Просто слушай меня и делай, что я скажу. Я буду рядом, я помогу.
Она встала, проверила штатив, поправила лампу. Потом обернулась ко мне.
— Раздевайся ниже пояса. И встань вот тут.
Я расстегнул штаны. Руки дрожали так сильно, что я едва справился с пуговицей. Тётя Лера не смотрела на меня — она смотрела в телефон, проверяя кадр. Но когда я встал на указанное место, она перевела взгляд и окинула меня спокойным, оценивающим взглядом. Без стыда, без кокетства. Просто проверяла, всё ли готово.
— Хорошо, — сказала она. — Если что, ты не в кадре, можешь вообще про меня забыть. Главное слушай мой голос. Доверься мне.
Она глубоко вздохнула, закрыла глаза на секунду, а когда открыла их — в лице что-то переменилось. Исчезла усталость. Исчезла горечь. Осталась только мягкая, уверенная строгость — как у мамы, которая знает, как лучше.
— Начинаю запись, — сказала она.
Тётя Лера посмотрела в объектив. Я видел её лицо. Спокойное. Собранное. Но когда она заговорила, голос её был обращен не к бездушной камере — он проникал прямо в меня.
— Привет, мой хороший, — сказала она низко и обволакивающе. — Я знаю, ты ждал. Ты давно просил меня сделать для тебя это видео. Я здесь. Я с тобой.
Она провела ладонью по волосам, откидывая их назад. Грудь под халатом поднялась от глубокого вдоха — я видел, как ткань натянулась на тяжелых полушариях.
— Сегодня я дам тебе инструкцию. Ты будешь слушаться меня. Сделаешь всё, как я скажу. Обещаешь?
Я стоял справа от кадра, сжимая себя в ладони. Член был уже твёрдый, горячий, пульсирующий. Я едва сдерживался, чтобы не начать двигать рукой.
— Тогда разденься, — мягко приказала она. — Не торопись. Медленно. Я хочу, чтобы ты чувствовал каждое прикосновение.
Я уже был раздет, но её слова заставили меня провести свободной рукой по животу, по груди. Кожа горела.
— Хорошо, — выдохнула она. — А теперь положи руку на сердце. Чувствуешь, как бьётся? Оно бьётся для меня.
Я прижал ладонь к груди. Сердце колотилось так, что, казалось, выпрыгнет.
— А сейчас, — она медленно, очень медленно, провела пальцем по вырезу халата, от ключицы вниз, до самой талии, и халат распахнулся, открывая кружево бюстгальтера, — представь, что это моя рука. Что я глажу тебя так же нежно, как ты сейчас гладишь себя.
Я зажмурился на секунду. В голове вспыхнул образ: её пальцы на моей коже, её ладонь на моём животе, ниже...
— Открой глаза, — сказала она строго, но ласково. — Смотри на меня. Я хочу, чтобы ты видел, для кого стараешься.
Я открыл глаза. Она смотрела прямо в объектив, но мне казалось — прямо на меня.
— Я знаю, что тебе нравится, — продолжила она шёпотом. — Тебе нравится смотреть. Ты сейчас смотришь на мою грудь, да? Не отводи взгляд.
Она взялась пальцами за край чашечки бюстгальтера и медленно потянула вниз. Ткань послушно сползла, открывая грудь. Я видел это уже не в щёлку, а вживую, в трёх шагах от себя.
Это было неописуемо.
Грудь оказалась ещё больше, чем я представлял. Тяжёлые, белые полушария, покрытые нежной, чуть блестящей кожей, с едва заметными голубоватыми прожилками. Они жили своей жизнью — слегка колыхались от каждого её движения. Соски — крупные, тёмно-розовые, сморщенные от прохлады или возбуждения — смотрели прямо на меня. Они казались такими мягкими и одновременно упругими, что у меня пересохло во рту.
— Видишь? — выдохнула она. — Это для тебя. Вся эта красота — только для тебя.
Моя рука сама собой сжалась вокруг члена сильнее. Я начал медленно двигать ладонью, не в силах больше сдерживаться. Кожа скользила по коже, и я чувствовал каждое движение, каждое натяжение.
— Ты ведь этого хотел, — сказала она ровно, без кокетства, но с такой теплотой, что у меня перехватило дыхание. — Ты представлял, как касаешься их губами. Как проводишь языком по краю...
Она провела кончиком пальца по ареоле, и я увидел, как кожа покрылась пупырышками, как сосок стал ещё твёрже.
— ...и здесь. Как берёшь сосок в рот и тянешь, пока я глажу твои волосы. Ты хотел сжать их в ладонях, чувствовать, какие они тяжёлые. Чтобы пальцы утонули в этой мягкости.
Её пальцы мягко сдавили грудь. Плоть послушно выступила между ними, белая, податливая, живая. Я застонал сквозь зубы и ускорил движение руки. Головка члена уже блестела от смазки, и я чувствовал, как напряжение нарастает внизу живота.
— Я знаю, — продолжала она, глядя на меня с нежной улыбкой. — Ты хотел прижаться лицом. Дышать мной. Оставить следы. Ты хотел кончить мне на грудь — чтобы было много, чтобы текло по коже. Чтобы весь мир видел, что это ты оставил на мне свой след. И я хочу этого, мой хороший. Я хочу принять от тебя всё.
Она убрала руки, положив их на колени. Грудь осталась открытой, доступной, манящей. Я не мог отвести взгляд от этих тяжелых полушарий, от сосков, которые, казалось, звали меня.
— А теперь слушай меня внимательно, — голос тёти Леры стал мягче, но в нём появилась та особая материнская строгость, от которой хотелось подчиняться и одновременно чувствовать себя защищённым. — Ты будешь делать то, что я говорю. Медленно. Спокойно. Я хочу, чтобы у тебя всё получилось правильно. Я рядом, я помогу. Ты справишься, я знаю.
Я кивнул, не в силах говорить. Рука двигалась быстрее, ритмичнее. Я смотрел на неё и видел, как её глаза следят за мной — не за камерой, а за мной, за моими движениями.
— Смотри на меня, — сказала она. — Не отводи взгляд.
Тётя Лера взяла груди в ладони — не играя, не дразня, а бережно, как мать берёт драгоценного ребёнка. Она свела ладони вместе, сдвигая груди друг к другу. Белая, мягкая плоть соединилась, образуя глубокую, тесную ложбинку. Кожа к коже, тяжесть к тяжести.
Я видел, как груди сплющились под давлением её ладоней, как выступили складочки, как соски смотрели вверх, темные, набухшие, готовые.
— Смотри, — повторила она.
Она чуть приподняла их и медленно покачала. Тяжелое, ритмичное колыхание. Плавное. Гипнотическое. Груди двигались в её руках, как два живых существа, тяжёлых и нежных одновременно. Я видел, как колышется плоть, как дрожит кожа, как соски описывают маленькие круги.
