Утром на кухне Саша остановился в дверном проёме. Мама, Татьяна Васильевна, стояла спиной к нему у плиты, помешивая овсянку в кастрюле. На ней был тот самый старый, выцветший халат, который так хорошо знаком его тайным фантазиям. Под ним угадывались знакомые формы. Он сделал шаг, и половица скрипнула. Она вздрогнула, но не обернулась. Плечи её напряглись. Он видел, как под тканью халата сдвинулись лопатки. Он медленно, словно пробираясь через минное поле, прошёл к столу и сел на свой стул. Скрипнул стул, звякнула ложка, которую он взял из стоявшей на столе подставки. Звуки казались неестественно громкими. Он уставился в стол, чувствуя, как её присутствие заполняет комнату, давит на виски. Он не смотрел на неё, но каждым нервом ощущал её движения: как она наклоняется к плите, как её грудь при этом колышется, как она проводит рукой по лбу, смахивая выступившую от пара влагу. Пахло кашей, кофе и ею. Всегда ею. Она налила кашу в тарелку, поставила перед ним. Рука её на миг замерла рядом с его локтём. Он затаил дыхание. Но она молча отступила, вернулась к плите за своей порцией. Они ели молча. Ложка звенела о фарфор. Он ел быстро, почти не чувствуя вкуса, лишь бы закончить этот невыносимый ритуал и сбежать. Но сбежать было некуда. Дом стал клеткой, а она — и тюремщиком, и предметом его тюремной лихорадки одновременно.
Он поднял глаза. Она сидела напротив, опустив голову над тарелкой. Её волосы, ещё влажные после утреннего душа, были собраны в хвост. Он поймал себя на том, что уже не просто смотрит украдкой, а изучает её. Каждую морщинку у глаз, каждую складку на шее, форму её губ, сжимающихся вокруг ложки. Он искал в ней следы вчерашнего. Стыда. Страха. Или, может быть, того самого "чуть не забыла". Но её лицо было пустым, как бывает пустым лицо человека, выполняющего рутинное действие на автопилоте. Он доел, встал, отнёс тарелку к раковине.
— Спасибо, — пробормотал он в пространство.
Она кивнула, не глядя.
— Уроки есть? — спросила она голосом, лишённым всякой окраски.
— Да, — соврал он. Учёба была последним, о чём он мог думать.
— Иди, занимайся.
Он вышел из кухни, но не пошёл в комнату. Он замер в коридоре, прислонившись к прохладной стене. Из кухни доносился звук мытья посуды. Водяные звуки. Звон тарелок. Обыденная, домашняя музыка, которая теперь звучала как насмешка. Потом вода выключилась. Послышались её шаги — тяжёлые, неторопливые. Она вышла в коридор и направилась в свою спальню. Проходя мимо, она на миг встретилась с ним взглядом. И в этом взгляде не было ни вопроса, ни упрёка. Она словно смотрела сквозь него, на какую-то неизбежную, мрачную перспективу. Дверь в спальню прикрылась. Не захлопнулась, а именно прикрылась. Щель оставалась. Саша стоял, не двигаясь. Его сердце колотилось. Обещание "забыть" было трупом. Оно лежало где-то на дне его сознания, и от него шёл трупный запах лжи. Он не забыл. И не забудет. А она... она, кажется, тоже не забыла. Она просто отступила в свою крепость, оставив дверь приоткрытой. Не как приглашение. Как признание того, что стены теперь проницаемы. Он вспомнил её лифчик под матрасом. Горячий, запретный талисман. Он представлял её сейчас в спальне. Может, она переодевается? Снимает этот халат? Что на ней под ним? А может, она просто сидит на кровати и смотрит в стену, думая о том же, о чём думает он? Искушение подкрасться к двери, заглянуть в щель, было почти физическим, жгучим. Но страх — страх окончательно всё разрушить, страх увидеть в её глазах окончательное презрение — удерживал его на месте.
Вместо этого он медленно пошёл в свою комнату. Закрыл дверь. Взял учебник и лёг на кровать. В голове крутился один и тот же кадр: она в палатке, мокрая, голая, её рука на его члене. Он не выдержал. Резко оттолкнул от себя учебник. Тишина в комнате стала давящей, звонкой от напряжения. Его рука, будто сама собой, потянулась под матрас. Пальцы нащупали шершавую, уже знакомую ткань. Он вытащил её. Бюстгальтер. Он лежал на ладони, безжизненный и в то же время невероятно живой — хранитель её формы, её запаха, их общего позора. Он поднёс его к лицу, глубоко вдохнул. Запах был слабее, смешанный теперь с пылью и запахом его постели, но основа — тот самый, тёплый, глубоко материнский и оттого ещё более запретный — проступала сквозь всё. Он закрыл глаза. Но вместо вчерашних ярких картин из палатки, перед ним встали сегодняшние, утренние образы. Не та нагая, шокированная женщина, а та, что варила кашу. Татьяна Васильевна. Мама. В старом халате. Капля воды на шее. Усталые, отрешённые глаза. Прикрытая, но не закрытая дверь спальни. Его свободная рука потянулась к члену. Движения были резкими, почти злыми. Он не хотел нежности. Он хотел изгнать этого демона, это всепоглощающее желание, эту тоску, смешанную с яростью на неё и на себя. Он хотел физической разрядки, чтобы мозг наконец отключился.
Он прижал ткань чашечки лифчика к своему лицу, ко рту и носу, и начал дрочить другой рукой грубо, быстро, с силой, граничащей с болью. Он представлял не эротичную наготу, а бытовые, оттого ещё более порочные сцены. Вот она наклоняется над плитой, и халат расходится, открывая вид на ту самую грудь, чью форму он сейчас сжимает в руке. Вот она сидит за столом, и её колено под халатом случайно касается его ноги под столом — и не отодвигается. Вот она стоит в дверном проёме своей спальни, и в её взгляде — не страх, а вызов: "Ну что, сынок? Справишься? Или твои фантазии только для кустов?" Он представлял, как она cейчас. У себя в спальне. Он представлял, что дверь не просто прикрыта, а открыта. И он входит. И она, увидев его, не кричит, а медленно откидывает одеяло. И на ней нет ничего. И она говорит тем усталым, глухим голосом: "Ну давай. Раз уж так всё вышло. Доведи до конца". От этой мысли, одновременно отвратительной и невыносимо возбуждающей, его движения стали хаотичными, яростными. Он дрочил изо всех сил, прижимая её лифчик к лицу так, что становилось трудно дышать. Он хотел кончить быстро, грубо, выбросить это всё из себя вместе со спермой. Оргазм приближался, тёмный, безрадостный, но мощный.
И в этот самый момент, на пике напряжения, когда комната уже поплыла перед глазами, он услышал звук. Чёткий, недвусмысленный. Скрип половицы прямо за его дверью. Он замер. Рука остановилась. Член пульсировал в кулаке, требуя завершения. Дыхание застряло в горле. Он прислушался, оторвав лифчик ото рта. Тишина. Потом — ещё один, очень тихий, осторожный звук. Как будто кто-то стоит с другой стороны двери и так же, как он, затаив дыхание, прислушивается. Это не мог быть отец — он на работе. В квартире кроме них никого не было. Значит, это она. Мысль ударила как ток. Она стояла за дверью. Слушала. Слышала его тяжёлое дыхание. Может, даже догадывалась, что именно он делает. А может, и не догадывалась. Может, она пришла по какому-то бытовому поводу... но зачем тогда стоять и слушать? Саша лежал, обнажённый по пояс, с членом в руке и её лифчиком рядом на подушке, и смотрел на дверь, за которой, как он был теперь уверен, стояла его мать. Стыд должен был накрыть его с головой. Паника — заставить мгновенно одеться и притвориться спящим. Но ничего этого не произошло. Вместо этого его охватило странное, леденящее спокойствие. И новая, извращённая волна возбуждения. Она знала. Или хотела знать. Она не уходила. Она стояла там, по ту сторону тонкой преграды, и была частью этого момента. Его тайное действо перестало быть тайным. Оно стало диалогом. Пусть безмолвным. Пусть извращённым. Медленно, почти театрально, он убрал руку от члена, но не стал прикрываться. Он лежал, глядя на дверь, и его дыхание, всё ещё частое, теперь было слышно отчётливо, намеренно. Он хотел, чтобы она его слышала. Он ждал её следующего шага.
Ручка повернулась. Не рывком, не со скрипом, а с едва уловимым, маслянистым звуком хорошо подогнанного механизма. Медленно, на миллиметр, потом на ещё один. Дверь, не встречая сопротивления защёлки, отступила от косяка, образовав узкую, вертикальную полосу света из коридора. В этой полосе заплясали пылинки. Саша замер, превратившись в один сплошной слух и зрение. Он не шевелился, даже дыхание попытался сдержать, но грудь предательски вздымалась от недавних усилий и охватившего его холодного, лихорадочного возбуждения. Он видел, как в щели мелькнула тень. Не чёткая, а размытая — тёмное пятно на свету. Это была она. Стояла там, по ту сторону. Не уходила. Его член лежал на бедре, открытый, уязвимый. Рядом на подушке — её бюстгальтер. Он лежал в центре этой непристойной композиции, пойманный с поличным, но почему-то не чувствовал позыва закрыться или спрятаться. Его кровать стояла рядом с дверью. Было ощущение, что они оба пересекли какую-то невидимую черту, где правила приличия уже не работали. Теперь действовали другие законы — законы тяготения, молчания и обоюдного, мучительного любопытства. Щель не становилась шире. Но она и не исчезла. Она просто была. Приглашение? Ловушка? Проверка?
Свет из щели падал на пол, выхватывая из полумрака комнаты край его кровати, скомканные джинсы. Саша видел, как тень в щели слегка сместилась. Она двигалась. Может, наклонилась? Присела? Пыталась заглянуть? Его собственная рука, лежавшая на животе, медленно, будто против его воли, сдвинулась вниз и снова обхватила член. Не дрочить, а просто обхватила, почувствовав его тепло, его пульсацию. Это было и утверждением, и провокацией. Вот он. Я здесь. И ты знаешь, что здесь. Тень в щели замерла. Наступила тишина, настолько глубокая, что он услышал тиканье часов в гостиной. Потом — едва уловимый, подавленный звук. Не вздох. Не стон. Что-то вроде... сдавленного всхлипа? Или прикушенного губами выдоха? Он не мог разобрать. И тогда он увидел нечто, от чего кровь застыла в жилах, а потом ударила в голову с новой, ослепительной силой. В нижней части щели, у самого пола, что-то появилось. Сначала — кончики пальцев. Она засовывала руку в его комнату. К нему. Рука продвинулась дальше, теперь в щели была видна часть ладони. Саша медленно, беззвучно приподнялся на локте, навис над краем кровати, глядя на эту протянутую в его пространство, материнскую руку. Руку, которая только что помешивала кашу. Он опустил свою свободную руку. Не быстро. Медленно, давая ей время отдернуть, если она захочет. Его пальцы приблизились к её пальцам, висящим в воздухе. Расстояние сократилось до сантиметра. Он почувствовал исходящее от её кожи тепло. Запах мыла — то самое, хозяйственное, которым она всё отмывала.
