"Отец... он меня прибьет на месте," - глухо произнес Такуто, глядя на документы, будто ожидая, что они вот-вот воспламенятся.
Юми, сидевшая на краю кровати, холодно усмехнулась. Она уже давно перестала бояться. Страх растворился в ярости и решимости. "Он не прибьет. Он будет кричать. Потом замолчит. Потом попытается что-то решить. Как всегда."
"Но как сказать-то?" - Такуто провел рукой по лицу. - "Просто так за ужином: "Папа, у нас хорошие новости, твои дочери беременны от твоего сына, поздравь"?"
Хина, до этого молча вертевшая в руках свой бланк, вдруг подняла голову. Ее глаза, обычно такие беззаботные, сейчас были сосредоточенными, почти хитрыми.
"Я скажу," - заявила она просто.
Юми и Такуто уставились на нее.
"Ты?" - скептически протянула Юми. - "И что ты скажешь? Что это так весело и здорово? Он тебя в психушку отправит."
"Нет, не отправит," - Хина покачала головой, и на ее губах играла странная, недетская улыбка. - "Он меня любит. Больше, чем кого бы то ни было. Всегда так было."
"И что? Любовь - не аргумент против... против этого," - Такуто махнул рукой в сторону документов.
"Это мой секрет," - загадочно сказала Хина, складывая свой бланк аккуратным квадратиком и засовывая его в карман. - "Я знаю, как с ним разговаривать. Уговорить. Вы же видите - он души во мне не чает. Для него я всегда была маленькой."
"Ты и есть маленькая," - бросила Юми, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Она смотрела на сестру, и в ее взгляде читалось что-то новое - не презрение, а оценка. Оценка незнакомого человека.
"Маленькая, но беременная," - парировала Хина, и ее улыбка стала еще шире. - "И я знаю, что сказать. Доверьтесь мне."
Она встала и вышла из комнаты, оставив их в оцепенении. Они сидели в тишине, слушая, как ее легкие шаги спускаются по лестнице. Внезапно, вся тяжесть разговора с отцом, которая давила на них, обрела новую, тревожную форму. Неизвестность. Что могла придумать эта девочка? Какой "секрет" она собиралась использовать? И какая цена будет у этого уговора? Они не знали ответов, знали лишь одно - точка невозврата была пройдена, и теперь их судьба зависела от хитрой, непредсказуемой воли самой младшей из них.
***
Хина спустилась вниз с твердым намерением. В голове у нее вертелись обрывки фраз, как она будет мягко, по-дочернему, объяснять отцу, как все изменилось, как это теперь нормально. Она видела себя убедительной, почти дипломатом.
Отец сидел один в полумраке гостиной. Экран телевизора мерцал, отбрасывая синие блики на его усталое лицо. Он смотрел какой-то старый иностранный фильм, не обращая на нее внимания. Хина тихо подошла и устроилась рядом на диване, прижавшись к его руке.
"Папа..." - начала она, но ее голос прозвучал тише, чем она планировала.
"М-м?" - он потянулся к пиву на столике, не сводя глаз с экрана.
Хина сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. И в этот момент на экране все изменилось. Камера скользнула по спинам актеров, задержалась на сброшенной на пол рубашке, на влажном от поцелуев плече. Звуки стали приглушенными - тяжелое дыхание, скрип пружин дивана. Музыка нарастала, чувственная и тревожная.
Хина замерла. Она смотрела, как на экране сплетались тела, и внезапно ее собственное тело отозвалось знакомым, острым сигналом. Тепло разлилось по низу живота, по спине побежали мурашки. Все заготовленные слова, все доводы мгновенно испарились из головы. Мысли смешались: воспоминания о вчерашнем вечере в комнате Такуто, о жарких руках Юми, о собственном неистовом удовольствии.
Она больше не думала о том, как сказать. Ее план, хрупкий и словесный, рухнул, раздавленный грубой физиологией. На его месте возник другой - простой, примитивный и неотразимый.
Ее дыхание участилось, стало слышным в тишине комнаты. Она неосознанно прижалась к отцу сильнее, ее рука, лежавшая на диване, сжалась в кулак. Она смотрела уже не на отца, а сквозь экран, внутрь себя, туда, где бушевало это новое, дерзкое решение.
"Папа..." - снова прошептала она, но теперь в ее голосе не было просьбы о разговоре. Это был низкий, немного дрожащий звук, полный чего-то другого. Она оторвала взгляд от экрана и повернула к нему раскрасневшееся лицо. Все ее "уговоры" свелись теперь к одному - к языку тела, к жгущему взгляду, к молчаливому, но кричащему предложению, которое витало в воздухе между ними, густое и неотвратимое, как музыка из телевизора. Она передумала говорить. Она решила показать.
Ее рука, которая вначале просто лежала на его предплечье, начала двигаться. Сначала это были легкие, почти невинные поглаживания. Потом она повернулась к нему боком, и ее бедро, тонкое под пижамными шортами, прижалось к его ноге. Она начала слегка покачиваться, создавая едва уловимое трение.
Отец замер. Он не отстранился. Он продолжал смотреть на экран, но его взгляд стал стеклянным, неподвижным. Дыхание стало чуть глубже. Хина, прильнувшая всем телом, почувствовала это изменение. И тогда ее взгляд скользнул вниз.
Его свободная рука лежала на колене, прикрываясь сложенной газетой. Но положение тела, складки на брюках... она все поняла. У него встал. Твердо и явно.
Она чуть не ахнула от внезапной, дикой победы. Он скрывал, делал вид, что ничего не происходит, но его тело выдавало его с головой. Все его речи о морали, его ледяные взгляды - все это растаяло в один миг перед простым, животным фактом.
Ее новый план кристаллизовался мгновенно, стал ясным и простым, как удар молнии. Зачем уговаривать словами, если можно получить согласие вот так, без единого звука?
Ее движения стали увереннее. Она перестала тереться о ногу, а вместо этого ее рука сползла с его предплечья и легла ему на колено, рядом с той газетой. Пальцы слегка сжали ткань брюк. Она не смотрела ему в лицо. Она смотрела туда, где под материей скрывалось его напряжение, и ее губы растянулись в беззвучной, торжествующей улыбке. Он не оттолкнул ее. Он просто сидел, застывший, преданный собственным телом, и этот момент молчаливого соучастия был для нее красноречивее любых слов. Теперь она знала, что делать дальше.
Видя его оцепенение, его предательское молчание, Хина почувствовала прилив дерзости. Ее пальцы, лежавшие на его колене, начали медленно, почти лениво, двигаться выше. Она делала это как бы невзначай, будто просто искала более удобное положение. Ее мизинец коснулся внутренней стороны его бедра, и она почувствовала, как напряглись его мышцы.
Она придвинулась еще ближе, почти устроившись у него на боку. Ее дыхание теперь было слышно отчетливо - теплое и учащенное. Она подняла голову и посмотрела на его профиль. Он упрямо смотрел в экран, но челюсть была сжата так, что выступили белые прожилки на коже.
"Папа..." - прошептала она, и на этот раз в шепоте не было ничего детского. Это был низкий, бархатистый звук. - "Тебе... нравится фильм?"
Он не ответил. Только его рука, та, что лежала на колене, непроизвольно сжалась в кулак. Это было все, что ей было нужно. Она опустила взгляд туда, где ее рука уже лежала на самом краю запретной зоны, и медленно, сантиметр за сантиметром, начала разворачивать ладонь, чтобы всем теплом своей кожи коснуться того самого напряженного бугра под тканью брюк.
В комнате не было звуков, кроме приглушенных стонов с телевизора и их собственного, сплетенного воедино, тяжелого дыхания. Она не отводила от него глаз, наблюдая, как капля пота медленно скатывается с его виска. Он все еще пытался сохранить видимость контроля, но это было безнадежно. Хина уже взяла его в плен, даже не начав настоящую атаку. И она была готова идти дальше.
Ее рука наконец легла на него целиком, ладонью ощущая твердую, пульсирующую под тканью форму. Он резко, судорожно вдохнул, но по-прежнему не двигался, будто парализованный. Это придало ей еще больше смелости. Она начала гладить его через брюки - сначала нерешительно, потом все увереннее, изучая длину и толщину, наблюдая, как его дыхание становится все более прерывистым.
Потом ее пальцы нашли молнию. Металл был теплым. Она замерла на секунду, давая ему шанс остановить ее. Он молчал. Его глаза были закрыты. Тогда она медленно, со слышным в тишине шелестом, начала расстегивать ее. Каждый зубчик расходился с тихим щелчком, звучавшим как выстрел.
Когда преграда была устранена, она без промедления просунула руку внутрь. Его тело дернулось, когда ее пальцы коснулись горячей, бархатистой кожи. Он был полностью во власти ее прикосновений. Она обхватила его, и он издал сдавленный стон - первый звук, вырвавшийся у него за весь этот кошмар.
Хина приподнялась на коленях на диване, ее лицо было рядом с его. Она видела, как дрожат его веки.
"Молчи, папа," - прошептала она ему в губы, дыша одним с ним воздухом. - "Просто почувствуй. Разве это не лучше, чем любые слова?"
Она начала двигать рукой, устанавливая ритм, одновременно влажный и уверенный. Его сопротивление таяло с каждым движением ее пальцев. Его рука бессильно упала с подлокотника, а голова запрокинулась на спинку дивана. Он больше не скрывал и не пытался. Он просто позволял, и в этом позволении была вся сломленная суть прежнего отца, того, что читал мораль и строил планы. Теперь от него осталось только это - жалкое, откликающееся на прикосновения дочери тело.
Она не стала медлить. Словно действуя по какому-то древнему, инстинктивному знанию, она сползла с дивана и опустилась на колени на ковер перед ним. Ее глаза, блестящие во мраке, не отрывались от его лица, пока ее руки закончили то, что начала молния.
Он попытался протестовать, слабо, хрипло: "Хина... нет..." Но это было уже не слово, а стон, потерявший всякий смысл.
Она проигнорировала его. Наклонилась. Первое прикосновение губами заставило его тело выгнуться дугой. Он вскрикнул - коротко, резко, как от боли. Или от наслаждения, которое уже невозможно было отличить от ужаса.
