Максим, почувствовав эту ответную волну, эту предательскую влажную теплоту, стиснул зубы, чтобы не застонать. Его рука под ее ночнушкой дрожала. Он продолжал свои медленные, скрытные фрикции, лаская ее кожу кончиками пальцев, а своим телом - обещая что-то большее, что висело в воздухе этой темной комнаты, нарушаемое лишь их синхронным дыханием и тихим посапыванием младенца в двух шагах от них.
Его ладонь замерла на ее коже, когда это имя проскользнуло в тишину комнаты, едва слышное, выдохнутое в глубине сна. Не "Алеша". Не призрак прошлого. А четкое, настоящее - "Макс".
Это было как удар тока. Его тело вздрогнуло, а возбуждение, и до того сильное, вспыхнуло с новой, неистовой силой. В этом не было ошибки, никакой подмены. Она назвала его. В своем смутном, опьяненном усталостью и старыми воспоминаниями сне, она обратилась к нему самому. Это стирало последнюю невидимую грань. Он воспринял это не как оговорку, а как глубинное, спрятанное в подсознании разрешение. Как признание его - не как замену отца, а как того, кто он есть. Того, с кем это уже было.
Его дыхание стало тяжелым и горячим у нее в волосах. Раньше он двигался осторожно, почти украдкой, как будто боялся разоблачения. Теперь его движения изменились. Они стали увереннее, настойчивее, полными нового понимания. Рука, лежавшая у края ее трусиков, сместилась ниже, ладонь скользнула по внутренней поверхности ее бедра, к центру тепла и влаги, проступающей сквозь ткань. Его бедра прижались к ней вплотную, и ритм его неглубоких, но отчетливых толчков стал яснее, требовательнее.
Он наклонился к ее уху, его губы почти коснулись мочки. "Да, мама...", - прошептал он так тихо, что это было больше похоже на вибрацию в воздухе, чем на слово. Он не знал, слышит ли она, но ему было важно сказать это. Его пальцы нашли сквозь тонкую ткань ту чувствительную точку, и он начал водить по ней кругами, слегка надавливая, руководствуясь смутными знаниями и диким инстинктом. Другая его рука обвила ее за талию, притягивая ее еще ближе, так что каждое движение его бедер отзывалось во всем ее теле.
Маргарита во сне заворчала, ее нога заскользила по простыне, еще больше раскрываясь. Ее рука, лежавшая под подушкой, неуверенно двинулась назад, нащупала его бедро и замерла там, пальцы слегка впились в мышцу - не отталкивая, а скорее цепляясь. Ее дыхание стало неровным, прерывистым, из горла вырвался еще один тихий, похожий на стон звук. Она все еще не просыпалась, полностью отдавшись течению сна и физическим ощущениям, но теперь в этот сон явно вошел он - Максим, не призрак, а реальный молодой мужчина, ласкающий ее тело с растущей смелостью, подпитываемой тем единственным, произнесенным ею во сне именем.
Он больше не мог терпеть барьера из ткани. Его пальцы, дрожащие уже не от страха, а от нетерпения, зацепились за эластичный край ее трусиков и стащили их вниз по бедрам, помогая ей слегка приподнять таз во сне. Свои собственные он скинул одним резким движением. Теперь между ними оставался лишь жаркий, влажный воздух и тонкая ткань ее ночнушки, задранной до талии.
Он придвинулся вплотную. Его возбужденная плоть уперлась в промежность, в складку между ее ягодиц, скользнул ниже, найдя интуитивно ту влажную, горячую щель, которая уже была приоткрыта для него. Он не вошел. Еще нет. Вместо этого он положил свой член между ее сомкнутых бедер, с внешней стороны половых губ. И начал двигаться.
Это было другое трение - более прямое, бархатистое и невероятно интенсивное. Каждое движение вперед заставляло его ствол скользить по ее наружным губам, касаясь клитора, каждый раз вызывая у нее сонный, глубокий вздох. Его собственное удовольствие было острым, почти болезненным. Он двигался медленно, с наслаждением, погружаясь в каждое ощущение.
В то же время его рука, та, что лежала у нее на животе, поползла вверх. Она скользнула под растянутую хлопковую ткань ночнушки, прошла по ребрам, обошла грудь сбоку и, наконец, накрыла ее полностью. Грудь была полной, тяжелой от молока, нежной и горячей. Он сжал ее ладонью осторожно, почувствовал, как сосок напрягся и затвердел у него под пальцами. Он начал ласкать его - круговыми движениями, потом щипками, экспериментируя, наблюдая, как ее тело отзывается: она выгнулась еще сильнее, вдавливаясь спиной в его грудь, а ее бедра начали двигаться в унисон с его медленными, глубокими толчками между ее ног.
Он прижимался к ней всем телом, его лицо было зарыто в ее распущенные волосы у шеи. Он дышал ее запахом - сон, молоко, пот, ее сущность. Его движения между ее бедер становились быстрее, ритмичнее. Он терял контроль, захваченный двойной волной физического наслаждения и головокружительной психологической власти. Она была его матерью. Она назвала его имя. И сейчас, во сне, она отдавалась ему всем своим телом, тихо постанывая в такт его движениям, ее грудь тяжело лежала в его руке. Младенец в кроватке спал, и в этой комнате, в густой предрассветной тишине, существовали только они двое, связанные грехом, кровью и этим жгучим, запретным влечением.
Ее тело, уже разгоряченное и влажное от его ласк, начало двигаться с собственной, сонной грацией. Его медленные, но настойчивые движения между ее бедер явно вызывали отклик в ее спящем сознании. Он чувствовал, как мышцы ее ягодиц и бедер то напрягались, то расслаблялись, как ее дыхание становилось все более прерывистым.
И вот, в одном глубоком, томном выдохе, она сделала это. Не проснувшись, все так же погруженная в сон, она слегка приподняла таз, изменив угол. Затем ее бедра совершили едва уловимое, но совершенно однозначное движение навстречу ему - легкий, сонный толчок назад, ягодицами в его живот. В тот же миг ее ноги, до этого слегка сомкнутые вокруг его члена, раздвинулись чуть шире, а одна ее рука, все еще лежавшая на его бедре, потянула его сильнее к себе.
Это было приглашение. Более чем. Это было направляющее движение, инстинктивное и прямое. Внезапно скользящая поверхность его члена встретила не просто влажную ткань и складки кожи, а самую что ни на есть теплую, податливую и готовую его принять гладь.
Он замер на долю секунды, потрясенный. Его сердце колотилось так, что, казалось, оглушало его. Это был не случайный толчок во сне. Это было намеренное движение, направленное на то, чтобы он вошел.
И он вошел. Медленно, ощущая каждый миллиметр этого невероятного, тугого, пылающего влагой пути. Ее тело, все еще расслабленное сном, мягко приняло его, обволокло его плотным, живым теплом. Глубокий, гортанный стон вырвался из ее груди - не протеста, а чистейшего, животного удовлетворения. Ее голова запрокинулась еще сильнее на его плечо, обнажив шею.
Для Максима это было абсолютной, окончательной победой. Взрывом эйфории, смешанной с животным триумфом. Она не просто позволила. Она хотела этого, даже во сне. Ее тело кричало "да" яснее любых слов. Больше не было никаких сомнений, никаких барьеров. Сдерживание рухнуло. Он обхватил ее крепче, его рука на ее груди сжалась почти болезненно, а его бедра, после мимолетной паузы, пришли в движение уже по-новому - глубоко, властно, полностью погружаясь в нее с каждым толчком, отныне двигаясь уже не около, а внутри, унося их обоих в водоворот, где стирались границы между сном и явью, между матерью и женщиной, между грехом и исполнением самого темного желания.
Они двигались в едином, нарастающем ритме, который уже не принадлежал ни одному из них по отдельности, а был порожден этой жаркой, запретной связью. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы начинают судорожно сжиматься вокруг него, сначала беспорядочно, потом все чаще и сильнее, подтягивая его к краю. Его собственное тело напряглось до предела, каждый нерв пел от сладостного напряжения.
И тогда все взорвалось.
Волна оргазма накрыла его с такой силой, что у него потемнело в глазах. С глухим, сдавленным стоном он вогнал себя в нее до предела, и его тело выплеснуло в ее глубину горячие, обильные толчки семени, заполняя ее. В тот же самый миг, под этим внутренним горячим всплеском, тело Маргариты выгнулось в мощной, долгой судороге. Из ее горла вырвался не крик, а низкий, протяжный, почти животный звук, полный такого глубокого, абсолютного физического удовлетворения, что он пробил последние слои сна.
Волна чистого, слепого наслаждения пронеслась по ее телу, сотрясая каждую клетку. И на самом пике, в момент, когда ее матка судорожно сжималась, принимая в себя сперму сына, сознание вспыхнуло, как яркая лампочка.
Она проснулась.
Не сразу. Сначала пришло чисто физическое осознание: всепоглощающая, пульсирующая сладость в самом низу живота, тепло, разливающееся внутри, тяжелое, довольное расслабление всех мышц. И... ощущение полноты. Глубокой, интимной, чужой полноты. Чужой и в то же время до боли знакомой.
Затем пришло тактильное: ее спина, прижатая к чьей-то горячей, потной груди. Сильная рука, все еще сжимающая ее грудь. Другая рука, жестко обхватившая ее за талию. Горячее дыхание в ее волосах. И движение... Затихающее, но все еще ощутимое пульсирующее движение внутри нее.
И наконец, обоняние и последние остатки спутанности сна отступили, впуская ужас. Запах. Запах секса. Запах него. Смесь ее собственного возбуждения, пота и терпкого, мужского, молодого запаха Макса. Не Джеймса. Не призрака Алексея. Макса.
Ее глаза широко раскрылись в полутьме. Она лежала, совершенно неподвижная, все еще пронзенная им, все еще чувствуя, как его семя медленно вытекает из нее на простыню. Оргазм еще отдавался в теле сладкой дрожью, но ум уже кричал от ужаса и осознания. Она не просто проснулась. Она проснулась в самый неподходящий момент, когда правда была вбита в нее и буквально, и фигурально, и ее уже нельзя было отрицать, отмыть или забыть.
Он почувствовал, как она замерла. Его дыхание все еще было тяжелым и горячим у ее уха. Он не отпускал ее, не выходил из нее. Его объятия лишь слегка ослабли, превратившись из жесткой хватки в обладание. Он ждал. Ждал ее первого слова, первого движения в этой новой, окончательной реальности.
