Тётя Лера выразительно фыркнула.
— Да он вообще не замечал такой красоты. Представляешь? Рядом с ним — грудь десятого размера, настоящая, живая, а он... ну как с ней обращаться? Никак. Лежит себе и лежит, зачем её трогать? Спросишь — а он: «Ну, сиськи и сиськи, чего их тискать?»
Она передразнила мужа, изменив голос, и я невольно улыбнулся.
— А я думаю: Господи, ну хоть бы поигрался! — она всплеснула руками. — Посжимал бы, потискал, поподбрасывал бы, пошлёпал там… Ну нормальному же мужику покажи сиськи — он сразу знает, что делать!
Я сглотнул. Картошка во рту превратилась в вату.
— Присасывается, — продолжала она мечтательно, и голос её стал теплее. — Что не отодрать потом. Сжимает с такой силой, что потом пару дней болит — приятно так болит, знаешь? Чувствуешь себя женщиной. Желанной. Нужной.
Она вздохнула и посмотрела в окно.
— А этот... как не мужик. Стыдно даже вспоминать.
Мы молчали. Я смотрел в тарелку и боялся поднять глаза. Потому что если бы я поднял глаза, я бы увидел её — сидящую напротив в свободной футболке, без лифчика, с этой огромной тяжёлой грудью, которая хочет, чтобы её трогали, сжимали, шлёпали и кусали.
— А груди, знаешь, — тихо добавила она, — им ведь тоже отдых нужен. Массаж там лёгкий. После целого дня в лифчике — особенно. Чтобы кровь побежала, чтобы кожа дышала. А то носят их, как в клетке...
Она провела ладонями по груди ещё раз.
— Ладно, — она вдруг встряхнулась и улыбнулась. — Что-то я разоткровенничалась. Ты меня слушаешь, краснеешь, а я тебе тут про массаж рассказываю. Давай ешь, остынет.
Я послушно взял вилку. Но есть не мог. Куски вставали в горле.
Тётя Лера смотрела на меня с лёгкой усмешкой, и в глазах её снова плясали чёртики.
— Не стесняйся, — сказала она. — Спроси, что хочешь. Я все расскажу. Чего уж там.
Я поднял на неё глаза. Она сидела, откинувшись на стуле, расслабленная, спокойная. Грудь под футболкой тяжело колыхалась от дыхания. Она не пыталась её прикрыть, не сводила плечи, не отводила взгляд.
Она просто была. Настоящая и живая.
И я вдруг понял, что мать зря волновалась. Тётя Лера не изводила меня. Она просто была собой. И этого было достаточно, чтобы сойти с ума.
— Я... — начал я и запнулся.
— Ну? — она подняла бровь.
— А больно? — выпалил я и сам испугался своей смелости. — Ну, когда сжимают сильно. Вы сказали — болит пару дней.
Она засмеялась — негромко, тепло.
— Приятно болит, Лёш. Понимаешь разницу? Это как мышцы после тренировки. Помнишь, когда отжимался много — плечи ноют? И ноют приятно, потому что знаешь — работали.
Я кивнул. Отжимался я, помнил.
— Вот и тут так же, — она положила руки на грудь и чуть сжала. — Когда мужчина по-настоящему берёт — сильно, жадно — берёт, как своё собственное, потом это чувствуешь. Каждый след его пальцев. Каждое прикосновение. И хочется ещё.
Она отпустила грудь, и та колыхнулась, успокаиваясь.
— А ваш бывший... — начал я и осёкся.
— А мой бывший не оставил ни одного следа, — закончила она за меня. — Ни там, ни в душе. Пустота.
Она отвернулась к окну, и на секунду я увидел ту самую тень — усталость, грусть, одиночество. То, что она прятала за смехом и озорством.
А потом она снова повернулась ко мне и улыбнулась. Легко и светло.
— Но это всё лирика. Ешь давай, а то котлеты совсем остынут. И спать пора. Завтра длинный день.
Я доел. Под её взглядом, под её спокойной улыбкой. А когда встал, чтобы уже пойти, она вдруг сказала:
— Лёш. Спасибо, что слушал. Не каждый парень твоего возраста способен слушать про бабьи проблемы.
Я пожал плечами.
— Ну, ты же тётя… Тётя Лера.
— Тётя Лера, — она усмехнулась. — Ага. Тётя.
Я поставил тарелку в мойку и пошёл к себе. В коридоре обернулся. Она сидела за столом, задумавшись, и гладила себя по груди — рассеянно, автоматически, словно не замечая.
— Спокойной ночи, — сказал я.
— Сладких снов, племянничек, — отозвалась она, не оборачиваясь.
Я закрыл дверь и рухнул на кровать.
В голове шумело. Перед глазами стояла она — в футболке, без лифчика, с грудью, которая провисает почти до пупка. Её руки, гладящие себя. Её голос: «посжимал бы, потискал, поподбрасывал, пошлёпал...»
Я лежал и смотрел в потолок. Сердце колотилось.
Где-то за стеной скрипнула дверь. Потом зашумела вода в ванной.
Я закрыл глаза и провалился в сон, полный тяжёлых и жарких образов.
Заснуть я никак не мог. Я лежал с открытыми глазами, слушая, как в ванной шумит вода, как тонко напевает что-то тётя Лера сквозь шум. Звук воды действовал на меня странно — в голове всплывали картинки, от которых становилось жарко. Её тело под струями, мокрая кожа, тяжёлая грудь...
Я мотнул головой, прогоняя видения. Но они возвращались.
Потом всё стихло. Тишина стала такой плотной, что я слышал собственное сердце. Прошёл час, может, больше. И вдруг — тихий, вибрирующий звук из дальней комнаты. Голос? Нет, скорее что-то другое.
Я встал. Бесшумно, на цыпочках, прошёл по холодному полу коридора. Дверь была прикрыта неплотно — полоска золотистого света падала на половик. Я замер. Надо было уйти. Но ноги не слушались.
Я прильнул к щели.
Тётя Лера сидела на краю кровати спиной ко мне. На ней был только длинный шёлковый халат цвета кофе с молоком, распахнутый на груди. Ткань соскользнула с одного плеча, обнажив белую кожу и бретельку бежевого бюстгальтера, которая врезалась в мягкую плоть. Перед ней на комоде стоял телефон на дешёвом штативе, рядом кольцевая лампа. Она перебирала какую-то сумочку, нервно вытряхивая содержимое на покрывало.
— Чёрт, — выдохнула она. — Твою же маму!
Она вытряхнула остатки. Тюбики, зарядка, влажные салфетки. И больше ничего.
Тётя Лера закрыла лицо руками. Я видел, как дрожат её плечи — не от плача, а от злости.
— Вот же идиотка, — прошептала она. — Собралась, называется. Дура старая.
Она сидела так минуту, потом опустила руки и уставилась на пустую косметичку.
— Заказ же на завтра. Подписчик ждал месяц. Тысяча долларов, Лера. Тысяча долларов за JOI с окончанием на грудь. И ты забыла... забыла...
Она не договорила. Тряхнула головой и начала собирать вещи обратно, резко и зло.
— Ладно. Без игрушки сниму. Скажу, что сегодня без кончи. Просто инструкция. Он поймёт.
Но голос её звучал неуверенно и сломлено.
Я стоял, боясь дышать. Не понимал до конца, о чём она говорит, но чувствовал — случилось что-то важное. Что-то, что сломало её спокойствие.
Тётя Лера снова выдохнула и вдруг замерла. Медленно повернула голову к двери.
— Лёша, — сказала она негромко, устало. — Я знаю, что ты там стоишь. Заходи уже, не стой на сквозняке.
У меня оборвалось сердце.
— Да не бойся ты, — голос её был ровным и без упрёка. — Я не кусаюсь. И маме не скажу. Заходи.
Я толкнул дверь.
Тётя Лера сидела на кровати и смотрела на меня. Во взгляде её не было злости. Только усталость и какая-то странная, горькая нежность.
— Сядь уже ты, — она кивнула на край кресла у комода.
Я сел. Руки у меня дрожали.
— Ну что, ты видел? — спросила она. — Или только пришёл?
— Я… Я не знаю… Наверно, видел, — выдавил я.
— И что ты понял?
Я молчал. Тётя Лера вздохнула.
— Ладно. Объясняю. Ох, боже мой…. Я зарабатываю этим, Лёш. В общем, это называется «Онлифанс». Подписчики платят мне деньги, чтобы я с ними разговаривала. Чтобы показывала себя. Чтобы давала… Эмм… Инструкции.
Она говорила спокойно, без стыда и вызова. Как говорят о нелюбимой, но необходимой работе.
— У меня долгов, знаешь... Матери твоей я сказала, что еду в Москву на собеседования. А на самом деле мне просто некуда было больше поехать.
Она усмехнулась и провела рукой по волосам.
— И вот я сижу в комнате сестры, пытаюсь записать видео. А этот заказ... — она кивнула на телефон, — ...он особенный. Мужчина, который его сделал, платит очень хорошо. Он ждал месяц. Просил JOI… Ну…. Это инструкция по мастурбации — с финалом на грудь. Я должна была снять, как я держу груди, считаю до одного, а потом...
Она запнулась.
— А потом имитировать эякуляцию. У меня есть специальная игрушка. Искусственный член. Ну, специальная жидкость. Я нажимаю — и на грудь льётся белая струя. Он хочет смотреть на это. Хочет представлять, что это он кончает на меня. Ну, ты уже понял, наверно…
Она замолчала.
— А я забыла игрушку в ванной дома. Вытащила из сумки, что-то там искала… И забыла. Идиотка.
Я сидел, не шевелясь. В голове было пусто, но внизу живота уже разливался жар.
— Прости, — сказала тётя Лера неожиданно. — Не надо было тебе это рассказывать. Иди спать. Я что-нибудь придумаю.
Она отвернулась к комоду и начала возиться с лампой. Спина её была прямой и напряжённой.
Я не уходил. Смотрел на её плечи, на шёлк халата, на то, как пальцы теребят провод. И вдруг внутри что-то щёлкнуло. Я понял, что могу. Что хочу.
