Возбуждение смешалось со стыдом в такой пропорции, что у Ани перехватило дыхание. Но стыд теперь был другим — он питал возбуждение, делал его сильнее, превращал унижение в сладкую, запретную тягу.
Краем глаза она видела, как парень поднимает телефон, делая вид, что просто листает что-то на экране, а сам целится объективом в её грудь. Мысль о том, что её нагло фотографируют в просвечивающейся блузке, где огромные соски, которых она стыдилась всю жизнь, прекрасно видны, вызывала не только стыд, но и сильное, тянущее возбуждение, которое мгновенно пропитало трусики густой влагой.
То, что Аня сделала дальше, она сама не смогла бы объяснить даже себе. Возбуждение полностью завладело ею. Она медленно подтянула сумочку выше на бёдра, и начала плавно разводить колени в стороны. Сердце колотилось так, что отдавалось в ушах. Ей хотелось зажмуриться, спрятаться, исчезнуть — но ноги продолжали раздвигаться шире, якобы случайно…
По тому, как парни разом замолчали, Аня поняла: они увидели. Увидели её белые трусики, полностью промокшие, прилипшие к коже, с тёмными пятнами выделений, с блестящими дорожками по внутренней стороне ляжек. Аня представляла это так ярко, что сама едва не застонала: трусики насквозь мокрые, липкие, облепившие набухшие половые губы, щель между ними слегка приоткрыта, клитор проступает бугорком сквозь ткань. И эти мальчишки это видят. Но молчат. Молчат от шока. Она смогла шокировать их ещё больше, вызвать эту мощную реакцию одним движением бёдер. Это мысль пропитала девушку внезапной силой и гордостью, смешанными со стыдом и позором.
«Фотографируй! Фотографируй меня!» — кричало внутри неё, и она чуть шире раздвинула колени.
– Фоткай! — прошипел второй парень, будто услышав её мысли. — Быстрее, блять! Ты видишь?
– Вижу, вижу! — пропыхтел фотограф. — Фоткаю! Ебааать...
– Ты видишь?!
– Да, вижу! Тихо!
Аня замерла, боясь даже дышать. Возбуждение было таким сильным, что тело дрожало. Влагалище выделяло густую, тёплую влагу — она чувствовала, как она течёт, пропитывая трусы, стекая между резинкой и ляжками, оставляя скользкие следы по ягодицам. Пизда горела, трусы прилипли к половым губам, обрамляя щель.
«Они всё видят. Мои просвечивающиеся сиськи, мои мокрые трусы. Боже, какой позор!»
Стыд и возбуждение смещались в странный коктейль — девушка дрожала от смеси чувств, тело было горячим, мокрым, готовым. Она не могла остановиться. Ей хотелось, чтобы они продолжали смотреть, фотографировать, шептаться. Хотелось показывать себя им. Хотелось показать больше…
Но тут автобус затормозил на её остановке. Аня поняла это, когда увидела знакомый рынок за окном. «Моя остановка!» Она чуть не пропустила её, увлёкшись демонстрацией себя. Девушка быстро вскочила на ноги — тяжёлые сиськи колыхнулись под блузкой, белые трусы мелькнули под юбкой. Красная от стыда, Аня выскочила из автобуса, так и не взглянув на парней.
Быстрым шагом она шла домой, пытаясь убежать от взглядов прохожих, прикованных к её пышной груди и огромным соскам, просвечивающимся под блузкой. Она знала — эти первокурсники её запомнят. Они учатся в одном универе. Они расскажут друзьям, покажут фото. Скоро все будут о ней говорить и шептаться у неё за спиной. Но реакция девушки сейчас была неоднозначной. Стыд и позор мешались с горячим, мазохистским возбуждением. С этими мыслями Аня ворвалась в свою квартиру и закрыла дверь, спрятавшись от мира.
Сердце бешено колотилось в груди, словно пыталось вырваться из рёбер, подгоняемое бурей противоречивых эмоций — стыдом, который жёг кожу, и тем странным, горячим возбуждением, которое не отпускало, пульсируя внизу живота. Она стояла секунду, опираясь ладонями о дверь, пытаясь отдышаться, но воздух в лёгких казался густым, как сироп.
Квартира встретила её приятной прохладой — окна зала выходили на теневую сторону, и Аня всегда ценила эту съёмную однушку за просторный зал и большую кухню, где можно было дышать свободно. Дверь балкона была открыта, окно на нём распахнуто, и лёгкий ветерок ворошил шторы, принося запах начавшегося лета.
Первым делом она стянула с себя насквозь мокрую от пота блузку — ткань прилипла к телу, как вторая кожа, и Аня почувствовала облегчение, когда бросила её на пол. Затем юбка соскользнула вниз, обнажив бёдра, а за ней — вульгарно мокрые, липкие трусики, пропитанные смесью пота и смазки. Она скомкала всё в комок и засунула в стиральную машину, стоявшую в углу кухни, добавив порошка и запустив цикл на быструю стирку. Машина заурчала, и этот звук на миг вернул её в реальность, но эмоции не утихли — они кружили в голове, как вихрь.
Голая, Аня прошла в зал и остановилась перед зеркальным шкафом-купе, который занимал всю стену от пола до потолка. Отражение смотрело на неё в упор: стройная фигура с узкой талией, подтянутыми бёдрами и упругой, мясистой попой. Но взгляд сразу приковала грудь — полная, пятого размера, с естественной формой капли, тяжёлая, но упругая. Ареолы доминировали на ней: гигантские, расплывшиеся, без резких краёв, они покрывали почти три четверти каждой груди, темноватые, с оттенком розового вина, усеянные множеством крупных, выпуклых бугорков Монтгомери, которые создавали неровную, рельефную поверхность, словно усыпанную мелкими холмами. Соски прятались в глубоких складках этих ареол — инвертированные, как маленькие впадины, но сейчас, от возбуждения, они слегка выпирали, становясь широкими, толстыми пеньками, мясистыми, без лишней длины, как короткие столбики.
Аня подняла руки и коснулась груди, ощупывая её пальцами — сначала нежно, затем сильнее, сжимая плоть. Грудь досталось ей от матери, у которой даже в свои сорок пять лет грудь оставалась крепкой, плотной, большой, словно время её не коснулось. Вместо того, чтобы гордиться такими уникально пышными формами, Аня стыдилась своей груди, будто это какое-то проклятье. Особенно в школе…
Воспоминания нахлынули: в школе, на уроках, мальчишки сзади расстёгивали ей лифчик через блузку, и она, краснея, бежала в туалет, чтобы застегнуть, слыша смех за спиной. Или тот день в девятом классе, когда на уроке химии блузка порвалась по шву на груди от слишком резкого движения — ткань треснула, обнажив край ареолы, и весь класс замер, а потом разразился хохотом, а учительница сказала: "Рубашку нужно выбирать по размеру, Зенькова". Аня тогда проплакала весь вечер дома, глядя в зеркало и ненавидя эти "пятна", которые делали её объектом насмешек.
"Почему не маленькие, аккуратные, как у других?» — размышляла она теперь, щупая ареолы, проводя пальцами по бугоркам. Она гуглила это тысячу раз: почему ареолы такие большие, что такое бугорки Монтгомери, зачем они нужны. Читала, что это железы, которые смазывают кожу при кормлении, что у всех они есть, но у неё — как будто их рассыпали горстями, крупные, заметные. И соски эти инвертированные — прячутся, как трусы, но при возбуждении вылазят, как будто хотят быть увиденными.
От злости она впилась ногтями в тёмные, огромные ареолы, выкручивая их грубо, словно пытаясь наказать за то, что они такие вульгарные, такие большие. Кожа покраснела, но боль только усилила что-то внутри — то постыдное возбуждение, которое она почувствовала в автобусе. Оно вернулось, как эхо, разгораясь внизу живота. Противоречивая мысль вспыхнула: "Я хочу, чтобы кто-то их увидел. Пусть смотрят, пусть видят эти уродливые пятна, пусть насмехаются — это будет моим наказанием. За то, что они такие, за то, что я такая. Показать — значит наказать себя, выставить на посмешище!"
Это желание было садомазохистским — смесь злости на свои формы и странного, тягучего возбуждения, которое росло от одной только идеи публичности. Стыд жёг, позор душил, злость кипела — "За что мне это? Почему не нормальные соски, как у всех?!" — но одновременно она мяла сиськи сильнее, крутила ареолы, чувствуя, как возбуждение переплетается с этой яростью, делая всё острее. Ей нужно было, чтобы их увидели — как на остановке в толпе, как в переполненном автобусе, — чтобы стыд стал невыносимым, но и... желанным.
Аня стояла перед зеркалом, тяжело дыша, всё ещё ощущая, как внутри неё бушует этот странный, невыносимый коктейль. Стыд не отпускал — он сидел в груди, как раскалённый ком, заставляя щёки пылать и горло сжиматься. Но возбуждение было сильнее. Оно пульсировало внизу живота, разливалось по бёдрам, заставляло кожу гореть.
Она подняла руки и грубо схватила грудь, почти яростно впиваясь пальцами в упругую плоть. Сжала так, что пальцы утонули в упругой плоти. Взвешивала их на ладонях, подбрасывала, чувствуя, как тяжёлая масса шлёпается обратно, качается из стороны в сторону. Потом ударила снизу ладонью — раз, другой, третий. Грудь колыхнулась, шлёпнулась о рёбра с влажным звуком.
– Корова сисястая! — выругалась она на себя, голос дрожал от злости и чего-то ещё, от чего между ног стало ещё жарче.
Она шлёпнула снова, сильнее, стиснув зубы.
– Отрастила вымя! — прошипела она, глядя себе в глаза в зеркале.
Она подняла руки вверх, сплетя пальцы над головой. Грудь приподнялась, натянулась. Она потрясла сиськами из стороны в сторону — тяжёлые шары шлёпались друг о друга, издавая влажный, неприличный звук.
– Смотрите, какие у неё огромные сиськи! — передразнивала она всех, кто когда-либо смотрел на неё с осуждением или похотью. — Бидоны с молоком!
Она опустила взгляд на соски, скривилась и выругалась сквозь зубы:
