Он представлял не ту испуганную женщину, что оттолкнула его, а другую. Ту, что могла бы быть. Ту, чьё тело откликалось на его взгляд. Он представлял, как она стоит перед ним на коленях, как её груди болтаются, как она, покорная его желанию, берёт его член в рот, давится им, а её пальцы впиваются в его бёдра. Он представлял, как входит в неё сзади, упираясь в её массивные, мягкие ягодицы, как её тело колышется волнами, как она стонет не от отвращения, а от невозможной, запретной страсти. Дыхание его стало хриплым, прерывистым. Он дрочил быстрее, яростнее, сжимая в кулаке ткань её бюстгальтера. Стыд сгорал в пламени этой извращённой, одинокой оргии. Он был здесь, в кустах, с её нижним бельём в руках, а она — там, в палатке, дрожа от того, что они почти совершили. Их разделяли десятки метров, но в этот момент он чувствовал связь — грязную, постыдную, неразрывную. Он был близок. Очень близок. И в этот момент сквозь шум крови в ушах он услышал хруст ветки. Совсем близко.
Хруст был резким, сухим, и на миг всё внутри Саши сжалось в ледяной комок. Он замер, член в одной руке, её лифчик в другой, уши напряжённо ловили каждый звук. Из чащи высунулась остромордая физиономия, блеснули чёрные бусины глаз. Барсук. Или большой хорёк. Зверёк фыркнул и шмыгнул прочь, растворившись в траве. Облегчение, смешанное с дикой иронией, волной накатило на Сашу. Он почти рассмеялся — горьким, сдавленным смехом. Вот оно, его великое падение, его грязный секрет — и единственный свидетель, барсук. Он снова опустил голову, вдыхая запах ткани, но магия немного рассеялась. Образы были уже не такими яркими. Осталось только физическое напряжение, тяжёлое и неудобное. Он продолжил движение руки, уже не с такой яростью, а с механической, сосредоточенной целеустремлённостью. Ему нужно было освободиться от этого груза, от этой лихорадки. Он думал о её груди, о том, как она колыхалась, о тени между бедер. Но теперь эти мысли были приглушёнными, как будто пропущенными через фильтр стыда и усталости от нервного напряжения. Вот оно. Приближается. Спазм в животе, горячая волна. Он стиснул зубы, крепче сжав в кулаке ткань её бюстгальтера, и с тихим, сдавленным стоном выпустил на сухую, потрескавшуюся землю густые капли своей спермы. Оргазм был сильным, но пустым, лишённым той безумной экзальтации, которую он представлял себе секундами ранее. Наступила тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием и далёким шумом реки.
Он сидел так несколько минут, придя в себя. Член обмяк. Стыд, которого он почти не чувствовал в пылу, вернулся с тройной силой. Он взглянул на пятно на земле, на смятый в его руке лифчик. Отвращение к себе подкатило к горлу. Что он сделал? Он судорожно вытер руку о траву, спрятал член в шорты. Бюстгальтер убрал обратно в карман. Он вышел из зарослей, чувствуя себя опустошённым и грязным. Солнце пекло немилосердно. Отец сидел на том же месте.
— Где пропадал? — буркнул Иван Петрович, не оборачиваясь.
— В кусты сходил, — мрачно ответил Саша.
Больше вопросов не последовало. Мама вышла из палатки уже одетая в свой сарафан. Лицо было замкнутым, каменным. Она избегала смотреть на Сашу. Когда их взгляды случайно встречались, она тут же отводила глаза, а её щёки покрывались нездоровым румянцем. Обстановка за обедом была ледяной. Разговаривали только о пустяках, о клёве, о погоде. Каждое слово висело в воздухе тяжёлым, неловким грузом. Саша чувствовал, как в кармане жжёт его ногу тот самый кусок ткани. Он ел, не чувствуя вкуса, украдкой наблюдая за её руками, за движением её груди под сарафаном, когда она наклонялась. Желание тлело, присыпанное пеплом стыда, но не потушенное. День тянулся мучительно долго. Напряжение не спадало, оно лишь меняло форму: от густой похоти к леденящему молчанию, к коротким взглядам, к невысказанным вопросам. Под вечер, когда солнце начало клониться к лесу, Татьяна Васильевна объявила:
— Пойду, помою посуду и котелок на берегу. Уезжать скоро.
Она собрала железную миску и котелок и пошла к воде, где был небольшой заливчик с удобным камнем. Саша наблюдал за ней. Она сидела на корточках, её бёдра растягивали ткань сарафана. Она терла тарелку песком, и её плечи напряжённо двигались. Мысль снова зашевелилась, липкая и навязчивая. Она одна. Отец дремлет в шезлонге у палатки. Решение созревало медленно как туча. Он встал и направился к ней. Походка была нерешительной, но внутри клокотала смесь отчаяния, остаточной похоти и дикого желания что-то доказать — ей или самому себе. Ему нужно было поговорить. Или... он сам не знал, чего ему нужно. Он подошёл и остановился в метре от неё, на мокром песке. Она почувствовала его присутствие, вздрогнула, но не обернулась, продолжая тереть уже чистый котелок.
— Мама, — тихо начал он.
Он видел, как напряглась её спина под сарафаном. Она не обернулась, но её руки замедлили движения.
— Мама, — повторил он, и голос его срывался, звучал юношески-жалко. — Я... прости меня. Пожалуйста. Это был... кошмар. Я не знаю, что на меня нашло. В палатке... я не... я не хотел тебя пугать. И потом... — он запнулся, не в силах произнести слова о её лифчике в кустах, о том, что он натворил с ним. — Я ужасен. Я гад. Прости.
Он ждал удара. Крика. Проклятий. Но она лишь тяжело вздохнула, и её плечи опустились, будто под невидимой тяжестью. Она положила котелок в воду, сполоснула руки и медленно поднялась. Повернулась к нему. Лицо было уставшим, осунувшимся. Но не злым.
— И что, — сказала она тихо, без интонации, — с "прости" что изменится, Саш?
Он молчал, потупив взгляд. В кармане жгло огнём.
— Ты думаешь, я не видела, как ты на меня смотришь? — её голос стал чуть громче, в нём появилась горькая, усталая горечь. — Годами. Не думала, что до такого... но видела. Чувствовала. Сегодня... это был просто вопрос времени. Или места.
От её слов ему стало не по себе. Она знала. Всегда знала. И терпела. Игнорировала. А он думал, что так ловко скрывает. Он был просто прозрачным, жалким мальчишкой в её глазах.
— Я не хотел... — начал он снова, но она резко махнула рукой.
— Хотел. Хочешь. И я... — она замялась, и на её щеках снова вспыхнул тот странный румянец. Она отвернулась, глядя на воду. — И я сегодня... на секунду... чуть не забыла, кто я. И кто ты. Видишь, до чего мы дожили.
Она говорила это не как обвинение, а как констатацию ужасного факта. В её признании была такая степень стыда и принятия, что у Саши сжалось сердце. Он подошёл на шаг ближе.
— Давай забудем, — выдохнул он. — Правда. Я выброшу из головы. Я... я постараюсь. Мы просто поедем домой, и всё будет как раньше.
Она горько усмехнулась.
— Как раньше? С твоими взглядами? С моим... знанием? Это как жить с бомбой, Саша. Она уже тикает.
— Я остановлю её! — в голосе его прозвучала отчаянная убеждённость. Он хотел верить в это сам. Хотел вернуть тот простой, хоть и порочный в своей основе, мир, где он только тайно желал, а она только молча терпела. — Я обещаю. Клянусь.
Она долго смотрела на него, её взгляд был тяжёлым, проницающим. Потом медленно покачала головой.
— Обещания... — прошептала она. — Ладно. Поедем домой.
Она собрала посуду и пошла к палатке, не оглядываясь. Саша остался стоять у воды, чувствуя странную пустоту. Казалось, он добился своего — прощения. Но почему же внутри была такая леденящая тоска? И почему в кармане по-прежнему лежало то жгучее напоминание, от которого он так и не избавился? Сборы прошли в том же леденящем, деловом молчании, она так и не нашла свой бюстгальтер. Отец грузил вещи в багажник, мама складывала палатку. Саша помогал, ловил на себе её короткие, осторожные взгляды и тут же отводил глаза. Обещание "забыть" висело между ними не видимой, но прочной стеной. Дорога обратно была ещё более невыносимой, чем дорога сюда. В машине пахло рыбой, потом и тиной. Саша сидел сзади, уставившись в спинку сиденья перед собой, за которой была она. Он не позволял себе смотреть. Не позволял думать. Но её запах, знакомый и всепроникающий, всё равно заполнял салон. А в кармане у него лежала тайна, которую он так и не смог выбросить. Дома, пока отец разгружал машину, а мама пошла в душ, Саша заперся в своей комнате. Он вытащил из кармана смятый бюстгальтер. Ткань была тёплой от его тела. Он смотрел на него, и обещание, данное у реки, рассыпалось в прах. Забыть? Это было невозможно. Это было частью его теперь. Стыдной, грязной, но неотъемлемой.
Он спрятал его под матрас. Тайник. Святыня. Проклятие. Вечером они ужинали перед телевизором. Молча. Казалось, тишина снова стала "нормальной", но это была другая тишина — натянутая, хрупкая, как тонкий лёд. Саша ловил себя на том, что краем глаза следит за движением её руки, подносящей ложку ко рту, за движением груди под домашней кофтой. И тут же отворачивался, чувствуя укол стыда. Он ломал своё обещание уже мысленно. Позже, лёжа в постели в темноте, он слышал, как в родительской спальне скрипнула кровать. Потом — приглушённые голоса. Неразборчивые. Потом — тишина. Но эта тишина была теперь наполнена для него страшными догадками. О чём они говорят? Могла ли она сказать отцу? Нет, не могла. Значит, они молчат об этом друг с другом тоже. Значит, эта тайна теперь живёт и в их спальне. Он ворочался, не в силах уснуть. Желание, придушенное днём, снова выползало из тёмных уголков сознания. Оно было другим — не таким яростным, но более глубоким, тоскливым и... привыкающим. Он думал о том, как она сказала: "Чуть не забыла, кто я". Значит, в ней это тоже есть. Значит, дверь, которую он сегодня распахнул, приоткрылась и с её стороны. И теперь её не закрыть наглухо, можно только притворить. Он не хотел забывать. Он хотел знать, что будет дальше. Даже если это будет больно. Даже если это разрушит всё. Утром всё должно было вернуться в обычную колею. Работа, учёба, быт. Но Саша знал — ничего обычного уже не будет. Лёд тронулся. И он стоял на льдине, которая медленно, но неотвратимо плыла в тёмные, неизведанные воды.
