Она указала на Юми, которая наконец обернулась. Ее лицо было бледным, но губы сжаты в тонкую, решительную линию. Она не стала отрицать. Она просто смотрела на мать, как бы говоря: "Да. Так и было. И теперь это наша реальность".
Мать медленно опустилась на стул. Она смотрела на нас троих - на решительную старшую дочь, на восторженную младшую и на сына, который не мог вымолвить ни слова. В ее глазах не было гнева. Там было что-то худшее - глубокая, всепоглощающая растерянность. Растерянность перед миром, который перевернулся с ног на голову прямо на ее кухне, за завтраком. Чайник на плите начал громко свистеть, но, казалось, никто не слышал этого пронзительного звука.
Хина, не замечая ледяной тишины, в которую погрузилась мать, продолжала, жестикулируя и сияя.
"...а потом он так сильно держал меня за бока, мама, я думала, останутся синяки!" - она засмеялась, как будто рассказывала о самой веселой игре. - "И кровать! Она скрипела так, что, наверное, было слышно в твоей комнате! А Юми-нэечан смотрела, и я видела, ей тоже... ну, было интересно!"
Она сделала глоток сока, оставив на стакане отпечаток своих маленьких пальцев, и продолжила с тем же непоколебимым энтузиазмом.
"И мы договорились, что теперь это будет каждый вечер! Пока не получится точно! Чтобы животики появились одновременно, красивые и круглые! Я уже думаю, как буду выбирать одежду для беременных, можно будет носить одно и то же с Юми-нэечан!"
Она повернулась к сестре, ища подтверждения. Юми, все еще стоявшая у раковины, медленно вытерла руки полотенцем. Она не смотрела ни на мать, ни на меня. Ее взгляд был устремлен в пустоту за окном, но ее поза была прямой, почти вызовом.
"Хина, может, хватит," - наконец произнесла она, но ее голос не звучал убедительно. Это была формальность, произнесенная просто для протокола.
Мать все так же молчала. Она смотрела на Хину, на ее оживленное, румяное лицо, на сияющие глаза, и казалось, будто она видит не свою младшую дочь, а какого-то незнакомого, пугающе откровенного ребенка, появившегося из ниоткуда в ее уютной кухне. Свист чайника превратился в пронзительный, невыносимый вой, но она, казалось, не слышала его. Ее мир, состоявший из привычных утренних ритуалов, тихо раскололся на части под напором этой искренней, ужасающей откровенности.
***
"...и мы с Юми-нэечан уже решили, что по вечерам будем заниматься этим в моей комнате, потому что у меня кровать побольше!" - Хина выпалила все это на одном дыхании, не замечая, как мать медленно, как во сне, встала и пошла к выключить свистящий чайник.
Она повернулась к матери, широко улыбаясь, с полными наивного любопытства глазами.
"Мама, а завтра ведь папа возвращается из командировки! Ты же тоже хочешь, чтобы у малышей был братик или сестричка? Чтобы у нас была большая-большая семья! Вы с папой тоже будете? А то мы с Юми-нэечан можем показать, как надо!"
В этот момент время в кухне, казалось, остановилось. Звук выключенного чайника оставил после себя звенящую, оглушительную тишину. Мать стояла, держа в руке раскаленный металлический чайник, и смотрела не на Хину, а куда-то сквозь нее. Лицо ее было абсолютно бесстрастным, маской, под которой, должно быть, бушевала буря.
Затем ее взгляд медленно, с трудом перевелся на меня. В ее глазах не было гнева. Там была пропасть. Пропасть непонимания, ужаса и полной потери опоры под ногами. Потом она посмотрела на Юми. Юми встретила этот взгляд. И в ее глазах не было ни стыда, ни извинений. Только холодное, ясное утверждение - "Да. Так теперь будет".
Мать поставила чайник обратно на плиту. Движение было точным, механическим. Она не пролила ни капли.
"Хина," - ее голос прозвучал странно хрипло. - "Иди... иди умойся. Сейчас... сейчас не время для этих разговоров."
Но Хина уже выскользнула со стула.
"Ладно! Но я серьезно! Подумай!" - крикнула она на ходу и выбежала из кухни, оставив после себя взрывоопасную тишину, наполненную невысказанным ужасом и крахом всех прежних представлений о мире, семье и будущем.
Когда дверь за хиной закрылась, в кухне воцарилась тишина, густая и тягучая, как патока. Мать не обернулась сразу. Она медленно вытерла руки о фартук, будто стирая с них что-то невидимое, и только потом повернулась к нам. Ее лицо было уставшим, но глаза - острыми, пронзительными.
"Так," - произнесла она тихо, без предисловий. - "Расскажите. С самого начала. Как это... вышло."
Юми вздохнула. Она подошла к столу и села напротив матери. Ее поза была прямой, но пальцы теребили край стола.
"Это была моя идея. Вернее, мое решение. Мне нужны были деньги на учебу. Ты знаешь. Я выбрала самого логичного кандидата." Ее взгляд скользнул по мне, холодный и отстраненный. "Я пришла к нему вечером. Объяснила ситуацию."
"И он... согласился?" - голос матери был плоским.
"Он не сопротивлялся," - поправила Юми. - "Сначала я просто... села на него. Было странно. Непривычно. Но потом..." Она на секунду замолчала, и ее взгляд стал отсутствующим. "Потом стало просто жарко. Очень. Я помню, как скрипела кровать. Как он держал меня за бедра. И этот... момент, когда все внутри сжалось и поплыло. Это было... интенсивно."
Мать медленно перевела взгляд на меня. "Такуто?"
Я не мог выдержать ее взгляд. Уставился в стол. "Она... она пришла. Говорила о деньгах, о генах. А потом... просто начала. Я... я не знал, что делать. А потом уже было... поздно."
"Поздно?" - мать эхом повторила слово.
"Было хорошо," - неожиданно, хрипло добавил я, и тут же пожалел. Но это была правда. "Страшно, но... хорошо. А потом... пришла Хина."
Мать закрыла глаза. "И ты... позволил?"
"Она... она уже все видела," - пробормотал я. - "Она сказала "моя очередь" и... Я был в ступоре. Она была такая маленькая, но... решительная. Она сама... села. Было больно ей, я видел. Но потом... она тоже... кончила."
Я не знал других слов. Говорил грубо, по-простому, как было. В кухне пахло едой и чем-то другим - грехом, который теперь витал в воздухе.
Мать открыла глаза. Она смотрела в пространство между нами. "И вы... все трое... в одной комнате. И Хина... она..."
"Да," - тихо сказала Юми. - "Она была с нами. Видела все. И она хочет ребенка. Она говорит, что это "здорово"."
Долгая пауза. Потом мать медленно, будто со скрипом, произнесла:
"Значит, так. Ты, Юми, получишь свои деньги и уедешь учиться. Ребенка сдашь государству. А Хина..." Она сжала губы. "Хину мы отправим к тете в Киото. До родов. Потом... потом видно будет. Отец... отцу пока ничего не говорите. Ни слова."
Она встала, ее движения были тяжелыми, будто она постарела на десять лет за этот разговор. Она подошла к окну и отвернулась от нас.
"И больше... больше такого не будет. Никогда. Понятно?"
Но в ее голосе не было уверенности. Была только усталая, безнадежная констатация факта в мире, где все факты уже давно перестали иметь привычный смысл.
***
Отец вернулся. И с его возвращением в доме поселилась новая, колючая тишина. Он не кричал. После долгого разговора с матерью за закрытой дверью, он просто стал другим. Смотрел на нас, на Юми и Хину, с каменным лицом, а на меня - с таким ледяным отчуждением, будто я был не сыном, а чужим, враждебным существом. Он говорил о морали, о природе, о грехе. Его слова были четкими, как нож, но они разбивались о новую реальность, которую мы уже познали.
Его запрет повис в воздухе, но под ним, глубоко под слоем страха и вины, тлели угли того, что произошло. И они не погасли.
Это началось через неделю, когда отца не было дома. Мы втроем оказались в гостиной. Никто ничего не сказал. Юми просто посмотрела на меня, потом на дверь, и поднялась с дивана. Хина, игравшая в планшет, тут же отложила его. Мы молча поднялись наверх, в мою комнату. Дверь закрылась на щеколду - тихий, но красноречивый щелчок.
Не было лишних слов. Было только жгучее, запретное знание, которое связывало нас сильнее любых семейных уз. Юми была первой. Она сбросила меня на кровать с такой силой, в которой была вся ее подавленная злость на отца, на мир. Ее поцелуй был болезненным, укусы на шее - метками. Она двигалась сверху с мрачной, сосредоточенной яростью, ее стоны были сдавленными, будто она и в наслаждении пыталась сохранить контроль. Я держал ее за бедра, отвечая на ее ярость своей, и в этот миг не было ни отца, ни законов, только жар и освобождение.
Пока мы еще не очнулись, Хина уже была тут как тут. Она не ждала очереди, она втиснулась между нами, цепляясь за меня влажными от пота губами. "Моя очередь, моя очередь," - шептала она, как мантру. С ней все было иначе - стремительно, шумно, без тени той мрачной серьезности. Она смеялась, когда кончала, громко и дерзко, и потом прижималась ко мне, счастливая и влажная.
Мы стали экспертами по скрипу половиц, по шагам на лестнице. У нас была система тихих сигналов, украденных взглядов за обеденным столом, когда отец что-то рассказывал о работе. Мать знала. Мы видели это в ее усталых, все понимающих глазах, когда она заставала нас выходящими из одной комнаты со слипшимися волосами и слишком ярким румянцем. Она ничего не говорила. Она просто молча готовила ужин, стирала простыни, будто пытаясь отстирать наш грех, который уже въелся в саму ткань этого дома.
А отец жил в своем мире, мире старых правил. Он строил планы об отправке Хины, о карьере Юми. Он говорил о чести семьи. И мы кивали, смотря в свои тарелки, чувствуя под столом, как нога Юми нечаянно касается моей, а пальцы Хины ищут мою ладонь. Наша настоящая семья была здесь, в этой тайне, в этом порочном, неразрывном союзе, который оказался крепче всех его слов и всех запретов прошлого. Мы были вместе, и каждый украденный час, каждый приглушенный стон за закрытой дверью лишь укреплял эту новую связь.
***
В маленькой комнате Такуто воздух был густым и спертым. Три официальных бланка из медицинского центра лежали на столе, как обвинительные акты. Две графы "положительный результат" - у Юми и у Хины. Третья, у Такуто - "пригоден к дальнейшему воспроизводству". Ирония была горькой.
