Ирина и Кирилл не отошли далеко. Она опустилась на колени перед своим сыном на мягком ковре. Ее руки ласкали его ягодицы, пока ее рот, опытный и жадный, работал над его возбуждением. Она смотрела на него снизу вверх, и в ее взгляде была не только материнская нежность, но и откровенная, голодная похотливость женщины. Кирилл стоял, запрокинув голову, одной рукой запустив пальцы в ее уложенные волосы, направляя ритм. Потом, резко, он поднял ее, усадил на край того же дивана, раздвинул ее ноги и прильнул к ней ртом, его голова исчезла между ее зрелых бедер. Ирина откинулась назад с громким стоном, ее руки вцепились в обивку дивана.
Зал превратился в живую, дышащую оргию. Повсюду мелькали сцепленные тела: на барной стойке, на полу, в глубоких креслах. Звуки - хлюпающие, стонущие, хриплые команды, сдавленный смех - сливались в единый, похабный хор. Запах возбуждения, женских выделений и мужского семени висел в воздухе, как тяжелые духи. Это был храм, где поклонялись самому запретному идолу - кровосмесительной страсти, и каждый акт был актом веры.
Максим, полностью обнаженный и возбужденный до предела, притянул к себе Маргариту. Его руки были грубыми, требовательными. Он развернул ее спиной к себе, прижал к холодной стене зеркальной колонны. Их отражения - мать и сын, слившиеся в преддверии акта - мелькали в стекле среди других таких же отражений.
"Смотри, - хрипло прошептал он ей в ухо, заставляя смотреть на их двойников в зеркале и на бушующее вокруг море плоти. - Смотри, кто мы. Где мы."
Он не стал ждать. Смазкой служила общая влажность возбуждения и, возможно, капли пота. Он вошел в нее сзади одним резким, глубоким толчком, от которого она вскрикнула, ударившись лбом о холодное зеркало. Но крик тут же перешел в глубокий стон, когда он начал двигаться. Его ритм был неистовым, отчаянным, будто он хотел доказать что-то всему залу, всему миру, что он - хозяин здесь и хозяин ее. Его руки сжимали ее грудь, его зубы впивались в ее плечо, оставляя красные отметины.
И Маргарита... Маргарита сдалась. Окончательно. Стыд сгорел в этом адском пламени всеобщего разврата. Вина растворилась в соленом поту и общих стонах. Она упиралась руками в зеркало, наблюдая, как ее собственное лицо искажается гримасой нечеловеческого наслаждения, как тело ее сына яростно долбит ее сзади. Она видела вокруг десятки таких же пар, и это зрелище не ужасало, а возбуждало еще сильнее, придавая ее собственному падению статус нормы, правила, закона этого места.
Она начала встречать его толчки, отталкиваясь от стены, ее ягодицы яростно сжимались на его члене. Она кричала уже без стеснения, ее голос сливался с общим хором. Она была частью этого. Частью этого клуба, этого извращенного братства. Ее сын внутри нее был не просто любовником - он был ее пропуском в этот мир, ее партнером по греху, отцом ее ребенка.
Когда она почувствовала приближение оргазма, он был вызван не только физической стимуляцией, но и всем этим - публичностью, запретностью, освобождающим чувством полной принадлежности к своему истинному, темному племени. Ее крик, когда она кончила, сотрясая всем телом, был оглушительным. Он, почувствовав судорожные спазмы ее внутренностей, издал низкий рык и вогнал в нее свою горячую порцию, заполняя ее, метя, как и десятки других мужчин в этом зале метили своих кровных самок.
Они остались так, прислоненные к зеркалу, тяжело дыша, их тела слиплись от пота и выделений. Вокруг них бурлила жизнь их нового, уродливого и безумно притягательного мира. Маргарита, глядя в свое запотевшее от дыхания отражение, больше не видела в нем матери. Она видела женщину на положении у своего сына. И впервые за долгое время ее лицо, искаженное усталостью и экстазом, было лишено муки. Было только опустошенное, страшное принятие.
Их дыхание еще не выровнялось, а тела все еще были соединены, когда Максим уловил обрывки разговора с соседнего дивана. Голос Ирины, обычно такой спокойный и владеющий собой, звучал с легкой, сдерживаемой дрожью раздражения.
"Кирилл, я же просила... сегодня опасный день. Ты обещал быть аккуратным", - говорила она, поправляя волосы. Они с сыном уже разъединились, и она сидела, слегка откинувшись, ее лицо было залито румянцем, но брови сдвинуты.
Кирилл, не выглядевший ни капли раскаявшимся, лишь широко, почти нагло улыбнулся. Он потянулся, его молодое тело расслабленно и самоуверенно. "Знаю, что просила, мам. Но подумал... а почему бы и нет? Я был бы счастлив, если бы у нас с тобой родился ребенок. По-настоящему наш".
Маргарита замерла, прислушиваясь. Максим почувствовал, как ее тело напряглось у него в объятиях.
Ирина покачала головой, но в ее глазах, помимо досады, промелькнуло что-то теплое, сложное - усталая нежность, смешанная с той же самой, глубоко запрятанной мыслью. "Опять ты со своим... Это же огромная ответственность, дополнительные сложности..."
Но ее слова терялись в общей атмосфере зала. Вопреки возможному конфликту, общее настроение вокруг было вовсе не напряженным. Напротив. После всплеска страсти пространство наполнилось новой энергией - радостной, расслабленной, почти семейной в своем извращенном понимании. Слышался смех - смущенный, довольный. Пары, не торопясь одеваясь или оставаясь в полуобнаженном виде, обсуждали только что происшедшее, перешептывались, обменивались понимающими взглядами. Кто-то заказывал у бара напитки, кто-то нежно поправлял волосы партнеру. Это не был мрак или уныние после оргии. Это было празднование своей природы, своего выбора. Свобода здесь была не только в возможности сбросить одежду, но и в возможности говорить о самых сокровенных, запретных желаниях - даже таких, как рождение общего ребенка от сына или дочери - без страха быть немедленно уничтоженным моральным судом.
Ирина, видя, что ее слабый упрек тонет в этом море всеобщего принятия, вздохнула. Ее рука сама потянулась погладить руку Кирилла. "Авантюрист... - прошептала она уже без прежней строгости. - Ладно. Поговорим дома."
Максим перевел взгляд с них на лицо Маргариты. Он видел в ее глазах отражение этого разговора и этой атмосферы. Страх и стыд, которые могли бы вспыхнуть при таких словах в обычном мире, здесь не находили топлива. Вместо этого проступало что-то иное - осознание, что их ситуация с Никитой не была чудовищной случайностью, а могла быть... желанным развитием для кого-то. Что желание Кирилла, звучавшее сейчас так уверенно, не было ненормальным в этих стенах.
Он притянул мать ближе, его губы коснулись ее виска. "Слышишь? - прошептал он так тихо, что только она могла расслышать. - Он рад бы..." Он не договорил, но смысл висел в воздухе между ними, смешиваясь со сладковатым запахом секса и звуками непринужденного общения вокруг. В этой свободной, радостной, извращенной атмосфере клуба даже самое невозможное казалось не просто допустимым, а потенциально счастливым продолжением их связи. И Максим ловил эту мысль, как драгоценный трофей, чувствуя, как его собственная уверенность и чувство права на мать и на их общую, странную семью окрепли еще больше.
***
Возвращение домой было подобно пересечению невидимой границы. Квартира, та самая, где еще несколько недель назад витали страх, стыд и тягостное молчание, теперь наполнилась совершенно иной энергией. То, что они увидели и пережили в клубе, действовало как катализатор, окончательно растворивший последние внутренние запреты.
На кухне Маргарита готовила ужин. Максим подошел сзади, не крадучись, а уверенно. Его руки сразу обвили ее талию, а губы прижались к ее шеи, не спрашивая разрешения. Она не вздрогнула, не сделала вид, что отстраняется. Наоборот, она слегка откинула голову, подставляя ему больше кожи, и тихо вздохнула: "Мешаю суп, Макс, помешай". Он взял ее руку с ложкой в свою и начал водить ею по кастрюле, но его движения были неточными, потому что все его внимание было приковано к ее шее, которую он покрывал горячими, влажными поцелуями. Его руки скользнули под ее футболку, большие пальцы провели по нижнему краю ее груди. Она выгнулась, прижимаясь к нему задом, и прошептала: "Позже... а то пригорит". Но в ее голосе не было отказа, только отсрочка, и он это знал, позволив ей закончить, но не отходя ни на шаг.
В гостиной, когда Никита заплакал, они не бросились к нему по отдельности, как раньше. Максим подошел первым, взял брата на руки, а Маргарита встала рядом, обняв их обоих - сына и... другого сына, который был также ее любовником. Она прильнула губами к плечу Максима, пока тот укачивал младенца, а ее рука лежала у него на пояснице, под рубашкой, пальцы рисовали круги на горячей коже. Никита успокоился, а они остались стоять втроем в этом странном, невысказанном объятии. "Наш общий", - тихо сказал Максим, глядя то на мать, то на брата, и это больше не было тайной, а констатацией факта, которую можно было произносить вслух.
Их спальня перестала быть местом, куда крались под покровом ночи. Теперь дверь могла оставаться приоткрытой. Они не стеснялись оставлять на кровати следы своей страсти - смятую простыню, сброшенную одежду. Утром Маргарита могла потянуться и потянуть его к себе, не дожидаясь темноты, а он отвечал с той же спонтанной, дневной жаждой. Их занятия любовью стали громче, продолжительнее, лишенными той спешки и страха быть услышанными, который сменился почти вызывающей откровенностью. Если Никита плакал в соседней комнате, они просто замедляли ритм, пережидали пик, а потом продолжали, как будто его плач был лишь фоновым шумом их новой реальности.
Они разговаривали иначе. Максим мог за обедом, глядя на нее, сказать: "У тебя сегодня такое лицо, что хочется снова раздеть догола". И она не краснела, не отворачивалась, а лишь прикусывала губу и отвечала: "А ужин кто будет доедать?" В их диалогах исчезли "может быть", "не стоит", "как бы". Появились "я хочу", "сейчас", "давай". Он мог попросить ее надеть что-то определенное, зная, что скоро это снимет. Она могла попросить его сделать массаж, зная, чем он закончится.
