"Ты посмотрела на меня через несколько минут после того, как мы выпили, - начал он, его голос звучал непривычно низко и четко. - Взгляд был... сквозь меня. Ты улыбнулась, той самой улыбкой, которую я помню по старым фотографиям. И сказала: "Алеша...". Просто, тихо. Как будто нашла что-то потерянное".
Он сделал паузу, его пальцы слегка погладили край стола. "Ты подошла. Не шатаясь, а как во сне. И... повалила меня. Просто толкнула в грудь, я потерял равновесие и упал на спину в эту теплую пыль. Запахло полынью, дымом и... тобой. Ты не просто упала на меня. Ты прижалась всем телом, нашла мои губы своими. Целовала жадно, как будто хотела выпить. У тебя был вкус того напитка и чего-то сладкого. Я... я не сопротивлялся. Вообще. Напиток пылал во мне, и твои прикосновения, твои руки в моих волосах, твое тело, прижатое ко мне... это было сильнее любого страха. Я возбудился почти мгновенно, и ты это почувствовала".
Маргарита сидела, не дыша, превратившись в статую ужаса и острого, запретного стыда.
"Ты оседлала меня, - продолжал Макс, и в его голосе прозвучала нота гордости, смешанной с исповедническим жаром. - Просто задрала свое платье... и села сверху. Медленно. Ты зажмурилась и закинула голову, когда принимала меня внутрь. Было больно? Ты всхлипнула, но не от боли, мне показалось. А потом... потом ты начала двигаться. Сначала неуверенно, потом все быстрее, ритмичнее, под этот безумный бой барабанов. Твои бедра работали, как у наездницы, твои руки впились мне в плечи. Ты называла меня Алешей, шептала какие-то слова, а я... я просто лежал и смотрел на тебя, на твое лицо, искаженное не то болью, не то наслаждением, и чувствовал, как внутри меня все сжимается и вот-вот лопнет. Ты довела меня до конца первой. Кончил я глубоко, и ты... ты почувствовала это, замерла на секунду всем телом, а потом обмякла и упала на меня, тяжелая и вся мокрая".
Он перевел дух, его щеки горели. "Потом был второй раз. Ты уже не торопилась. Лежала на мне, целовала шею, грудь, а потом перевернулась на спину, потянула меня за собой. Ты отдала контроль мне. Сказала: "Алеша, я вся твоя...". И я... я вспомнил все, что видел в фильмах. Как нужно. Я был сверху. Это было иначе. Я чувствовал твое тело под собой, каждую дрожь. Я целовал твою грудь через ткань платья, а потом стянул его с плеча. Ты не остановила. Я двигался, уже зная, чего хочу, и ты отвечала мне, поднимая бедра навстречу, обвивая ногами мою спину. Во второй раз было дольше. Я уже не боялся. Напиток и ты свели меня с ума. Я кончил снова внутрь, когда ты кричала, запрокинув голову, но твой крик потонул в общем гаме".
Он замолчал, тяжело дыша, словно только что пережил это снова. Его глаза, такие же голубые, как у новорожденного брата в соседней комнате, сияли смесью торжества и болезненной откровенности. "И так... много раз. Пока не рассвело. Я помню все. Каждое прикосновение. Каждый твой стон. Запах нашей смеси на твоих бедрах потом. Я помню, как ты уснула, а я лежал и смотрел на звезды, чувствуя себя... богом. Или монстром. Не знаю. Но я все помню, мама. До последней секунды".
В комнате воцарилась тишина, еще более невыносимая, чем до его рассказа. Правда, облеченная в плоть воспоминаний, висела между ними, тяжелая, удушающая и необратимая.
Слова Макса повисли в воздухе, густые и невыносимые. Он не отводил взгляда, и в его голубых глазах, помимо странного блеска, появилась тень чего-то голодного, тоскующего.
"Мне этого теперь не хватает, - тихо добавил он, почти про себя. - Этих ощущений. Этой... близости".
Маргарита сидела, парализованная. Ужас, стыд и черная, предательская волна возбуждения поднялись в ней от его подробного, жаркого рассказа. Она чувствовала, как влага предательски проступает между ног, как кровь приливает к щекам не только от стыда. И он это заметил. Его взгляд, цепкий и взрослый, на секунду скользнул вниз, к ее нервно сцепленным рукам, к легкой дрожи в коленях, прежде чем вернуться к ее лицу. Но он не подал виду. Только тонкая, едва уловимая усмешка тронула уголки его губ.
"Макс... Забудь. Забудь все, что было, - выдохнула она, и голос ее звучал хрипло, без всякой убедительности. - Это был бред. Нас обоих... свела с ума та дрянь. Мы никогда... никогда об этом не вспоминаем. Ты понял?"
Он медленно кивнул, но в его покорности была какая-то театральность. Потом его взгляд уперся в дверь в спальню, откуда доносилось легкое сопение новорожденного.
"И Никита? - спросил он вдруг, и голос его стал твердым, настойчивым, лишенным прежней юношеской неуверенности. - Он... мой? Наш?"
Вопрос ударил в самую сердцевину. Воздух словно выкачали из комнаты. Маргарита почувствовала, как холодеют кончики пальцев. Она пыталась найти ложь, укрыться за ней, но его взгляд, полный уже не вопроса, а спокойного, ужасающего знания, срывал все покровы. Он уже все понял. Белая кожа, голубые глаза, хронология. Он просто хотел услышать это из ее уст. Хотел, чтобы она признала их новую, чудовищную реальность.
Она не смогла ответить. Не смогла ни солгать, ни подтвердить. Она просто смотрела на него, и в ее молчании был весь ответ, которого он так жаждал. В этом молчании признавалось все: и ночь безумия, и его отцовство, и тот страшный, запретный мост, который теперь навсегда связал их втроем - мать, сына и их общего ребенка.
***
Ночь после разговора была беспокойной. Никита, словно чувствуя напряжение, висевшее в воздухе квартиры, плакал чаще обычного. Маргарита, разрываясь между ужасом откровений Макса и материнским долгом, вставала к кроватке раз за разом, качала, кормила, шептала успокаивающие слова в пустоту. Физическое и эмоциональное истощение взяло свое. После одного из таких подъемов, едва уложив сына, она рухнула на свою постель и провалилась в глубокий, мертвецкий сон, из которого не могли вытащить ни тихие хныканья, ни даже вполголоса усиливающийся плач.
Плач услышал Максим. Он не спал. В его комнате было тихо, он лежал и смотрел в потолок, а в ушах звучал его собственный голос, рассказывающий о той ночи, и ее тяжелое, виноватое молчание. Звук из соседней комнаты заставил его встать. Он двинулся на свет ночника, горевшего в комнате матери.
Никита, красный от крика, сучил ножками в своей кроватке. Максим подошел, без колебаний взял его на руки. Движения его были уже не такими неуклюжими, как в первые дни. Он прижал теплый, плачущий комочек к плечу, начал ритмично похлопывать по спинке, тихо напевая что-то бессвязное - обрывок компьютерной игры или песни. Через несколько минут Никита успокоился, его дыхание стало ровным и глубоким.
Максим стоял, держа брата на руках, и смотрел на широкую кровать. На ней, в луче лунного света, падающего из окна, спала Маргарита. Она лежала на боку, лицо было обращено к нему, размытое тенью и усталостью. Одеяло сползло, обнажив плечо и линию шеи. Она не шевелилась.
Он недолго колебался. Осторожно, чтобы не разбудить, уложил Никиту обратно в кроватку, поправил одеяльце. Затем обернулся к постели. Тишина в комнате была полной, нарушаемой лишь их тремя дыханиями: ровным - ребенка, тяжелым - матери, и своим, чуть учащенным.
Он подошел к кровати. Присел на край, чувствуя, как прогибается матрас. Она не проснулась. Тогда он медленно, очень медленно, прилег рядом. Сначала на спину, глядя в потолок, чувствуя тепло ее тела в сантиметре от себя. Потом повернулся на бок, лицом к ее спине. Осторожно, как вор, придвинулся ближе, пока его тело не повторило изгиб ее тела, не соприкоснулось с ним в нескольких точках: колени к подколенным впадинам, живот к спине. Он не обнимал ее. Он просто лег рядом, заполнив пространство, которое раньше занимал Джеймс. Ее запах - молоко, усталость, знакомый шампунь - ударил в нос. Он закрыл глаза, и на лице его появилось выражение глубочайшего, почти болезненного удовлетворения. Так он и лежал, не двигаясь, охраняя сон матери и сына, в тишине, которая была громче любого признания.
***
Тепло ее тела, доносившееся сквозь тонкую ткань ночнушки, было невыносимо реальным. Оно прожигало расстояние в сантиметры, отделявшее его спину от ее согнутой спины. Дыхание Макса стало прерывистым. Непроизвольно, почти без участия сознания, он прижался к ней чуть сильнее. Его бедро коснулось ее ягодиц. А затем - он уже не мог сдержаться - он медленно, с бесконечной осторожностью, провел рукой от ее талии вверх, к ребрам, ощущая под ладонью изгиб тела и тонкую ткань.
Он замер, прислушиваясь. Ее дыхание оставалось ровным и глубоким. Во сне она слегка пошевелилась, выгнув спину, будто бессознательно вжимаясь в его ладонь. Это движение, это молчаливое разрешение, данное сонным телом, свело его с ума. Он не сдерживался больше. Его рука скользнула с ребер на живот, ладонь легла плашмя на низ, чуть ниже пупка, чувствуя мягкость и тепло. Сам он придвинулся вплотную, и теперь его напряженное возбуждение уткнулось в ягодичную складку, лишь в двух слоях ткани от ее кожи.
Он начал двигать бедрами. Медленно, почти незаметно, в такт ее дыханию. Трение через ткани было мучительно-сладостным. Его пальцы на ее животе сжались, впиваясь в ткань, а затем одна рука сместилась ниже, к краю ночнушки, к верхнему краю ее трусиков. Он коснулся кожи там, где бедро переходит в таз. Кожа была горячей, шелковистой.
Маргарита во сне издала тихий, сонный стон. Не протеста, а чего-то иного. Ее тело отозвалось. Она чуть раздвинула ноги, и ее ягодицы прижались к его животу еще плотнее. Она не просыпалась, но ее тело, обманутое сном и знакомым - слишком знакомым после той ночи - присутствием, реагировало само. Влажная теплота стала проступать сквозь слои ткани, когда его настойчивые, но осторожные движения бедрами стали чуть увереннее. Она возбудилась. В глубине сна, где нет запретов и стыда, ее физиология ответила на ласки сына, чье прикосновение мозг, убаюканный усталостью и старыми воспоминаниями, возможно, принял за призрак другого. Ее дыхание стало глубже, прерывистее. Она слегка задрала бедро, открывая ему больше пространства для движения.
