— Ой, да... Чувствую, как льётся... горячая, такая густая... Хороший мой ебарь, заливай маму, наполняй... — её шёпот был хриплым, довольным. — Теперь каждое утро и каждый вечер у нас так будет? Мама хочет... хочет твоего языка в пизде, твоего хуя внутри и твоей спермы полную утробу... Я люблю тебя... мой сыночек...
Они лежали, как выброшенные на берег волной, в луже собственных выделений — пота, вагинальной смазки и спермы. Одеяло упало на пол. Тело Ольги, блестящее, липкое, испещрённое красными пятнами и следами зубов, казалось монументальным. Сиськи раскинулись в стороны. Из её растянутой, покрасневшей промежности медленно вытекала густая, белесая смесь. За окном зимнее утро давно перестало быть утром, растворившись в бесконечном, жарком, липком дне их запретной, всепоглощающей, пожирающей любви.
Саша лежал на спине, уставившись в потолок. Тот самый потолок с трещиной-звездой. Он видел её теперь снизу, и она казалась чёрной бездной, готовой поглотить его. Тепло уходило из тела стремительно, сменяясь липкой, пронизывающей холодной дрожью. Он чувствовал на своей коже всё: липкую смесь слюны и её соков на подбородке, едкий, въевшийся запах их совокупления, который теперь пах не страстью, а чем-то испорченным, как протухшая еда. Но сильнее всего он чувствовал пустоту. Чудовищную, вселенскую пустоту там, где секунду назад было пожирающее пламя. Оно спалило всё дотла — и стыд, и желание, и страх, и самую возможность будущего. Оставило только пепелище и этот тихий ужас перед тем, что теперь начинается.
Он повернул голову. Ольга лежала на боку, спиной к нему. Её массивные, обнажённые плечи слегка подрагивали. Он не видел её лица, но по ритму дыхания понял — она не спит. Она просто лежит и существует в той же самой пустоте, что и он. Её волосы растрепались, на спине проступили красные следы — то ли от его рук, то ли от простыней. Из-под её тела на заляпанную ткань медленно сочилась белесая капля. Он отвернулся, почувствовав внезапный позыв к рвоте. Его член, маленький, сморщенный, беспомощный, лежал на бедре, как чужая, отвратительная вещь. Инструмент преступления. Он натянул штаны, и грубая ткань болезненно затерла чувствительную кожу. Каждое движение отдавалось эхом внутри — в растянутых мышцах, в опустошённой, но всё ещё пульсирующей промежности. Он был разграблен. Ограблен до последней клетки. Он поднялся с кровати. Пол под босыми ногами был ледяным. Стоял, не зная, что делать дальше. Идти в ванную? Смывать с себя это утро, этот запах, эту историю? Но вода не смоет память кожи. Она останется — в рецепторах, в нервных окончаниях, в самой крови.
— Саша...
Её голос прозвучал неузнаваемо. Не было в нём ни сладкой ядовитости, ни власти, ни похоти. Был только усталый шёпот стареющей женщины. Он не ответил. Не смог.
— Поставь чайник, — сказала она в спину, не оборачиваясь.
Простое, бытовое указание. Оно повисло в воздухе абсурдной, кощунственной фразой. Как будто ничего не произошло. Как будто можно было просто пойти и поставить чайник, а потом сесть за кухонный стол и пить чай с вареньем, смотреть в окно на тот же снег. Он вышел из комнаты, не оглядываясь. В коридоре его ударил в лицо холодный, не тронутый их жаром воздух. Он сделал глубокий вдох, но и здесь уже висел её запах — не прямой, а как призрак, след в пространстве, который теперь будет преследовать его везде. На кухне он автоматически наполнил чайник, щёлкнул выключателем. Смотрел, как по стенкам сосуда побежали первые пузырьки. В отражении на чёрной пластиковой поверхности он увидел своё лицо — бледное, с синяками под глазами, с красными пятнами на шее от её укусов. Чужое лицо. Лицо того, кто только что был в ней. Кто стал частью этого вечного, грязного таинства. Из спальни донесся шорох, звук открывающегося шкафа. Она одевалась. Возвращалась в роль. Сбрасывала с себя кожу шлюхи и натягивала обратно кожу матери. Получалось ли? Или эти две кожи теперь срослись навсегда, стали одним уродливым, неразделимым шрамом?
Чайник закипел, выключился с глухим щелчком. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой — не напряжённой, не тревожной, а тяжёлой, как свинцовая плита. Окончательной. В этой тишине рухнули все стены, все табу, все ориентиры. Остался только этот кухонный линолеум под ногами, этот кипящий чайник и знание, что за дверью — женщина, чьё тело он теперь знает лучше, чем своё собственное. И эта женщина — его мать. Он взял два чистых блюдца, поставил на стол. Потом две чашки. Движения были выверенными, точными, как у заключённого, отбывающего пожизненный срок. Каждый жест был попыткой ухватиться за нормальность, за быт, за то, что было "до". Но "до" умерло. Оно сгорело в топке той постели. Ольга вышла на кухню. Она была в старом халате, застёгнутом на все пуговицы. Волосы собраны в пучок. На лице — маска усталого спокойствия. Только глаза... глаза были другими. В них плавало то же самое опустошение, что и у него, но смешанное с какой-то твёрдой, отчаянной решимостью. Решимостью жить с этим. Решимостью сделать это новой нормой. Она села за стол, не глядя на него.
— Сахар в шкафу, — сказала она, и её голос нащупывал привычные, материнские интонации. Но они ломались, как тонкий лёд.
Он поставил перед ней чашку. Пар поднялся столбиком, затуманил на мгновение её лицо. Их пальцы не соприкоснулись. Она взяла ложку, помешала сахар. Звук ложечки о фарфор был невыносимо громким.
— В институте сегодня что? — спросила она, глядя в чашку.
Вопрос повис в воздухе издевательством. Мир института, друзей, пар — всё это казалось теперь декорацией из другой, невероятно далёкой жизни. Жизни, в которой не было этой комнаты, этого запаха, этого знания.
— Ничего, — выдавил он из себя, и его собственный голос показался ему писклявым, детским. Голосом того мальчика, который умер сегодня утром.
Она кивнула, сделала глоток. Обожглась, поморщилась.
— Аккуратней, горячо.
Они сидели так, разделённые шириной кухонного стола и бездной, которая была теперь между ними шире любой вселенной. Пили чай. Смотрели в разные окна — она на заснеженный балкон, он на коричневую стену гаража напротив. Снег за окном продолжал падать. Белый, чистый, невесомый. Он укрывал грязь мира, мусор, следы. Создавал видимость девственной, не тронутой скверной поверхности. Но они-то знали, что под этим снегом. Они были этим "под". Они были той грязью, которую уже никогда ни засыпать, ни отмыть.
"Каждое утро и каждый вечер", — шептала она ему тогда, в пылу. Теперь эти слова вернулись как приговор. Эта кухня, этот чай, это молчание — это и было "каждое утро". Начало их новой, чудовищной вечности. Любовь? Нет. Это было нечто обратное любви. Это был пакт о взаимном уничтожении. Союз двух падших ангелов, которые, потеряв небо, решили устроить ад хотя бы для двоих. Чтобы было тепло. Чтобы не было так одиноко в небытии. Она допила чай, поставила чашку с лёгким стуком.
— Помой за собой, — сказала она вставая. — И в институт не опоздай.
И ушла в свою комнату, притворив дверь. Он остался один. Смотрел на её пустую чашку, на след помады на краешке — малиновый, дешёвый отпечаток. Потом поднял свою чашку, допил холодную сладкую жижу до дна. На дне лежала нерастворённая крупинка сахара. Он смотрел на неё, и вдруг всё тело снова пронзила та самая, знакомая дрожь — но уже не от страсти, а от леденящего, абсолютного понимания. Пути назад нет. Не будет больше ночных крадущихся шагов, украдкой брошенных взглядов, томящегося напряжения в воздухе. Теперь будет только это. Молчаливые завтраки. Притворные разговоры. И тихий, тлеющий в самой глубине костёр стыда и похоти, который рано или поздно снова потребует топлива. И они дадут его. Потому что другого тепла у них нет. Потому что они сожгли мосты, и остался только этот островок — их общая, проклятая плоть. Он подошёл к окну, приложил лоб к холодному стеклу. Снег слепил глаза. Где-то там был город, люди, жизнь. А здесь, в этой квартире, за этим стеклом, жизнь кончилась. Началось что-то иное. Вечное зимнее утро без рассвета. День сурка в аду, который они выбрали сами.
Он закрыл глаза. И за веками снова вспыхнуло — не воспоминание, а ощущение. Горячая, живая плоть. Вкус ее промежности и медной монеты. Влажная теснота. И её голос, хриплый, властный: Мой маленький, пропащий мальчик... Он открыл глаза. Пора было собираться в институт...
