Возбуждение не ушло. Оно только усилилось. Клитор пульсирует, внутри всё ноет и течёт. Пальцы сами скользят вниз — я тру себя яростно, засовываю три пальца, потом четыре. Но этого мало. Хочется глубже. Грубее. Как в кошмаре. Как когда меня разрывали.
Смотрю на полочку. Баллон папиной пены для бритья. Толстый. Холодный. Металлический. Рука тянется сама.
«Я сошла с ума… я не могу… это уже не я…» — шепчу я, но уже сажусь на край ванны, раздвигаю ноги и прижимаю холодный носик к входу. Он входит тяжело — растягивает меня сильнее, чем любой член из сна. Холодный металл скользит внутрь, давит на стенки, заполняет полностью. Я начинаю двигать им — сначала медленно, потом жёстче, быстрее, ударяя им в самую глубину. Другой рукой яростно тру клитор. В голове снова вагон: Такаши входит первым, другие мужчины держат меня, трахают в рот, в попу, везде. Я плачу и стону одновременно.
Оргазм бьёт как молния. Тело выгибается, спина бьётся о кафель, ноги сводит судорогой. Я кончаю так сильно, что из меня вырывается сдавленный крик. Внутри всё сжимается вокруг баллона, сок брызжет, смешивается с водой. Я держу его глубоко, не вынимая, и дрожу.
А потом… приходит истерика.
От которой сползаю на пол душевой, садясь, подтягиваю колени к груди. Баллон всё ещё внутри — холодный, тяжёлый, растягивающий меня до боли. Я не могу его вынуть. Просто сижу под шумом воды и плачу. Настоящие, громкие, разрывающие рыдания. Тело сотрясают судороги — я обхватываю себя руками, но плач не останавливается.
«Я… я трахала себя баллоном от пены… в душе… в своей собственной квартире… Пока родители только что ушли на работу. Я кончила от этого. Я хотела, чтобы было больно. Я хотела, чтобы было как в кошмаре. Я уже не могу остановиться. Я ненавижу себя. Я ненавижу своё тело. Я ненавижу то, что мне нравится, когда меня используют. Такаши… если бы он узнал, что я кончила, представляя, как он меня насилует… Я грязная. Я уже не человек. Я просто… дырка. И завтра в поезде будет хуже. Они сказали “продолжим”. А я… я уже сломалась сама. Без них. Я боюсь. Я так боюсь, что завтра мне уже не захочется сопротивляться. Что я сама… захочу, чтобы они сделали ещё хуже. Что я уже никогда не стану прежней».
Вода льётся на меня, смывает слёзы, но не смывает стыд. Баллон всё ещё глубоко внутри — холодный, чужой, напоминающий о каждом толчке. Я сижу на полу и рыдаю под шум душа, потому что только так, под этот шум, я могу выплакаться по-настоящему. Никто не услышит. Никто не поможет. Я уже не знаю, кто я.
Выключаю воду. Руки дрожат так сильно, что кран едва закрывается. Баллон всё ещё внутри — холодный, тяжёлый, чужой. Я медленно, с болезненным усилием, вынимаю его и ставлю обратно на полку, как будто ничего не было. Вода смывает последние следы, но внутри меня всё ещё пульсирует пустота и стыд.
Выхожу из душа. Кожа красная от горячей воды и от того, как я себя терла. На ватных ногах иду в комнату. Пол холодный под босыми ступнями. Я не смотрю вниз — боюсь увидеть, во что превратилась моя постель.
Сначала — постель. Я заправляю её старательно, почти ритуально. Натягиваю простыню, разглаживаю складки ладонями. Большое мокрое пятно в центре — тёмное, предательское — я вижу краем глаза, но deliberately не обращаю на него внимания. Просто разглаживаю поверх него, будто если не смотреть, то его и не было. «Это не я. Это просто пот. Просто вода из душа. Я нормальная. Я всё ещё нормальная».
Одеваюсь. Сначала — простые белые трусики. Те же самые, что были вчера. Те же, что будут завтра. У меня их целая пачка — одинаковые, хлопковые, без кружев, без рисунков. Как у всех. Безопасные. Я натягиваю их медленно, чувствуя, как ткань прилипает к всё ещё влажной коже. Потом — тёмная юбка до колен. Не та короткая школьная, а другая, которую мама когда-то купила «на вырост». Она сидит свободнее, прикрывает бёдра полностью. Я тяну её вниз, поправляю. Сегодня я не буду выглядеть «лёгкой добычей». Сегодня я буду обычной. Незаметной.
Бюстгальтер. Белый, простой. Блузка — светлая, но не та университетская форма, а обычная, которую я иногда ношу. Я застёгиваю пуговицы одну за одной, словно возвожу стену между собой и миром.
Расчёсываю волосы. Два хвостика не делаю — просто распускаю, чтобы выглядеть старше. Смотрю в зеркало у двери.
Обычная ничем не примечательная худенькая девушка. Тонкие плечи, бледная кожа, большие глаза — чуть испуганные, но я пытаюсь сделать взгляд твёрдым. «Это просто день. Просто вторник. Ничего не произошло. Я вчера просто устала. Сегодня всё будет нормально. Юбка длинная. Я не буду стоять у двери. Я спрячусь в середине. Всё будет хорошо».
Беру рюкзак — тяжёлый, с учебниками. Выключаю свет. Запираю дверь. В подъезде пахнет вчерашним дождём и соседским кофе. Я спускаюсь по лестнице, прижимая юбку руками, хотя она и так длинная.
На станции — толпа. Я смотрю на табло: женский вагон будет только через четыре поезда. Четыре. Это почти полчаса ждать. Я не могу. Опоздаю на первую пару. Куратор заметит. Родители узнают. Нет.
Подходит обычный поезд. Двери открываются. Вагон — забит под завязку. Люди вваливаются, толкаются. Я стою на платформе секунду, сердце колотится в горле. «Не надо… подожди следующий…» — шепчет внутри голос. Но ноги сами делают шаг вперёд и захожу в полный народа вагон.
Двери закрываются за спиной с шипением. Толпа сразу прижимает меня со всех сторон. Запах пота, мокрой одежды, чужих тел. Я пытаюсь держаться за поручень высоко, но руки дрожат. Юбка до колен вдруг кажется слишком тонкой защитой. Внутри снова поднимается то самое предательское тепло — после всего, что было утром в душе.
«Я нормальная. Я обычная. Ничего не случится. Просто теснота. Просто утро».
Но я уже чувствую — кто-то сзади прижимается ближе, чем нужно.
И знаю: они здесь. Они ждут.
Двери вагона закрываются за моей спиной с холодным, безжалостным шипением, и мир сразу сжимается до размеров тесной металлической коробки. Толпа вваливается следом, прижимает меня к окну, как к стене. Я чувствую, как чужие тела давят со всех сторон — плечи, бёдра, спины. Запах пота, мокрой одежды, кофе и сигаретного дыма из чьего-то пальто ударяет в нос. Я пытаюсь держаться за поручень высоко, чтобы не упасть при следующем толчке, и повторяю про себя, как заклинание: «Сегодня всё будет по-другому. Юбка длинная. Я не та вчерашняя Мика. Я обычная, незаметная, защищённая. Я не позволю. Я не позволю. Я не позволю».
Но руки находят меня почти мгновенно. Будто они ждали именно меня с самого утра.
Сначала одна ладонь — тяжёлая, горячая — ложится на мою попу поверх юбки. Я вздрагиваю всем телом, сжимаю бёдра так сильно, что мышцы начинают ныть. «Нет… пожалуйста… только не сегодня… я же сделала всё правильно…» Вторая рука приходит сбоку, под юбку, пальцы ползут по внутренней стороне бедра медленно, уверенно, как будто имеют полное право. Они отодвигают край трусиков, касаются клитора и начинают тереть — круговыми, настойчивыми движениями. Точно так же, как я делала утром в кровати. Точно так же, как с баллоном в душе.
Тело предаёт меня мгновенно. После всего, что было дома — после двух оргазмов от собственных пальцев, после того, как я сама трахала себя холодным металлом, — я слишком чувствительная. Клитор набухает за секунды, становится горячим и пульсирующим. Влага появляется предательски обильно, течёт по пальцам мужчины, пропитывает трусики. Я чувствую, как она стекает по внутренней стороне бедра, горячая и стыдная.
«Почему… почему я снова мокрая? — кричит разум внутри меня. — Я же ненавижу это! Я плакала в душе, я ненавидела себя, я хотела умереть от стыда… а тело… тело снова течёт. Оно хочет. Оно требует. Я отвратительная. Я уже не человек. Я просто дыра, которая течёт от одного прикосновения. Я сломалась ещё утром. Я уже не могу остановиться. Я ненавижу себя. Я хочу исчезнуть».
Пальцы раздвигают меня шире. Холодное, гладкое яйцо вибратора прижимается к входу и входит легко — я слишком мокрая, слишком готова. Щёлк. Низкое жужжание начинается внутри, прямо на самой чувствительной точке. Каждый толчок поезда усиливает его, передаёт вибрацию по всему телу — от живота до кончиков пальцев. Я прижимаюсь лбом к холодному стеклу окна, чтобы не упасть. Ноги дрожат, колени подгибаются. Первый оргазм накрывает меня через минуту — тихий, судорожный, стыдный. Внутри всё сжимается вокруг вибратора ритмичными спазмами, сок течёт горячей струйкой по бёдрам, пропитывая край юбки. Я кончаю стоя, в полном вагоне, и чувствую, как тело выгибается само, как дыхание сбивается, как слёзы уже текут по щекам.
«Я кончила… снова. От чужого вибратора. В вагоне. Я сама виновата. Я могла бы закричать, могла бы вырваться, ударить, но я стою и кончаю. Потому что тело хочет. Потому что утром я уже сломалась сама. Я уже не могу сопротивляться. Разум кричит “нет”, а тело… тело наслаждается. Я ненавижу это тело. Я ненавижу себя. Но… боже… как же хорошо… Нет! Нет! Я не должна так думать!»
Один из мужчин вытаскивает пальцы. Они блестят перед моим лицом — мокрые, липкие, покрытые моими соками. Он подносит их к моим губам, размазывает по ним медленно, будто хочет, чтобы я почувствовала свой собственный запах и вкус. «Видишь? Ты уже течёшь. Смотри, как ты мокрая. А ещё утром говорила себе, что сегодня будет по-другому. Ты лгала себе. Ты уже наша. Твоё тело уже наше».
