Я допил чай и встал.
— Что ж, давайте, — пробормотал я, не глядя на тётю Леру.
— Давай-давай, — пропела она, и в голосе её слышалась улыбка.
Я ушёл в свою комнату и закрыл дверь.
Компьютер загудел, загружаясь. Я сел в кресло, уставился в монитор. Надо было чем-то заняться, чтобы не думать. Не думать о том, что она там, за стеной. Что она сидит сейчас на кухне, пьёт чай, смеётся, поправляет волосы.
Я дёрнул головой, отгоняя картинку. Запустил игру. Потыкал кнопки, убил пару монстров — скучно. Вышел в интернет. Почта пуста, сообщений нет. На каникулах никто не писал, все разъехались кто куда. Ноль новых сообщений. Я побродил по форумам, почитал глупые посты, потом закрыл браузер.
В комнате было тихо. Слышно было только, как гудит системник и как где-то далеко лают собаки.
И голоса с кухни.
Я не хотел подслушивать. Честно. Но стены в нашей деревянном доме тонкие, а мама с тётей Лерой говорили, прямо скажу, не тихо. Слова просачивались сквозь дверь, сквозь шум компьютера, и я ловил их, как рыба ловит мушек на поверхности воды.
— ...я серьёзно, Лер, — это была мама, голос строгий. — Ты уж тут поаккуратней.
— Чего мне делать-то? — лениво отозвалась тётя Лера.
— Да того. Сиськи свои не показывай тут. Я же знаю, как ты любишь...
Я замер. Кажется, сердце пропустило удар.
— Господи, Кать…. Мои ж сиськи, что хочу, то и делаю, — в голосе тёти Леры зазвенела усмешка. — Они же… такие краси-и-вые.
— Лерка! — мать понизила голос, но я всё равно слышал каждое слово. — Я серьёзно. Из душа выходи в халате. Запахнёшься — и сразу иди одеваться. Не шастай тут по коридору, как у себя дома.
— Ой, да ладно тебе, чего завелась-то….
— Не ладно! Пацана моего не изводи…
На мгновение повисла тишина. А потом раздался сдавленный смех — тётин.
— Ой, не могу, — выдохнула она сквозь смех. — А что твой пацан сисек что ли не видел никогда? В интернете их сейчас знаешь сколько? Любых размеров. Господи, да даже любых цветов! Он, наверное, уже все изучил.
— Лерка! — мать стукнула кружкой по столу. — Я серьёзно!
— Так и я серьёзно, — голос тёти Леры вдруг стал ровным и спокойным. — Не волнуйся ты. Он хороший у тебя парень. Ничего я его не изведу. Просто... Ну, расслабься уже! Я же не монстр.
А потом я услышал звук. Такой, от которого у меня волосы встали дыбом.
Шлепок. Звонкий, сочный, влажный — именно такой звук бывает, когда ладонь встречается с голой кожей, а не с тканью. И сразу второй.
Я представил, как она — на кухне, при матери — бьёт себя ладонями по груди. Как ладони шлёпают по открытой коже декольте, по тому месту, что выглядывает из выреза платья. Как эта тяжелая, огромная плоть колышется от ударов, как отзывается глухим эхом. Как мать смотрит на это с ужасом и отвращением, а тётя Лера смеётся.
А потом в моем воображении она сделала нечто ещё более дерзкое — схватила обе груди ладонями, сжала их, приподняла, словно взвешивая, и посмотрела матери прямо в глаза. С вызовом. С насмешкой. Мол, вот они, мои сиськи, никуда я их прятать не буду, и что ты мне сделаешь?
— Видишь? — сказала она весело. — Живые, настоящие. Им от того, что пацан посмотрит, ничего не сделается. И ему тоже ничего не сделается. От того, что он увидит настоящее тело, а не картинку в интернете, только здоровее будет. Не понимаю, чего вы все так зациклены на этом. Тело есть тело. Оно для жизни, а не для того, чтобы его в футляр прятать!
— Ты невыносима, — простонала мать.
Я сидел в своей комнате, прижавшись лбом к стене, и пытался унять дрожь. В ушах все еще стоял этот звук — шлепок по голой коже, по налитой тяжести. И её слова: «Тело есть тело. Оно для жизни».
В коридоре зашуршало. Я отпрянул от двери, сделал вид, что смотрю в монитор. Сердце колотилось где-то в горле.
— Ладно, мне собираться надо, — мать зашла в прихожую, я слышал, как она возится с сумкой. — Я сегодня в ночь. Лёшка играет там, наверное? Не дёргай его.
— Не буду, — пообещала тётя Лера.
— В холодильнике всё есть. Картошка в кастрюле, котлеты на сковородке. Разогреете — и поужинаете. Чайник горячий. Если что — звони.
— Да всё нормально будет, — тётя Лера зевнула. — Иди уже, не опоздай.
Хлопнула дверь. Ключ повернулся в замке.
И стало тихо.
Очень тихо.
Я сидел перед монитором и смотрел в одну точку. В ушах все ещё стоял этот звук — хлопок по груди. И её слова: «А что твой пацан сисек что ли не видел никогда?»
Видел, тёть Лер. Видел, конечно. Твои. На крыльце. Тогда, в то лето.
Я мотнул головой, прогоняя наваждение. Надо было чем-то заняться. Играть расхотелось, читать тоже. Я просто сидел и ждал. Чего — не знал.
Минут через двадцать из коридора донёсся звук шагов. Потом стук в дверь — лёгкий и почти невесомый.
— Лёш? — голос тёти Леры. — Ты занят тут?
— Не, — ответил я хрипло.
Дверь приоткрылась. Она заглянула в щёлку.
— Пойдём поедим, а то я чаем не наелась. Я уже разогрела.
Я кивнул и встал.
На кухне горел свет. Тётя Лера стояла у плиты, спиной ко мне, и что-то помешивала в кастрюле. На ней была свободная футболка — старая, выцветшая, с какой-то непонятной картинкой. И сразу, с первого взгляда, я понял: под футболкой ничего нет.
Я не знаю, как я понял. Может, по тому, как ткань лежала. Как грудь — эти две огромные массы — провисала под собственным весом, почти до пупка, угадывалась в очертаниях футболки. Каждое движение тёти Леры отзывалось лёгким колыханием там, где ткань скрывала самую суть.
Я сглотнул и сел за стол.
— Садись, садись, — она обернулась, и я успел отвернуться к окну. — Картошечка с котлетками. По-студенчески мама твоя приготовила, сытно.
Она накладывала мне в тарелку, и я смотрел на её руки. На то, как двигаются пальцы. Как блестит кожа на запястьях. Как футболка при каждом движении чуть приподнимается, открывая полоску живота.
— Держи, — она поставила передо мной тарелку и села напротив.
Я уткнулся взглядом в картошку. Но краем глаза все равно видел. Футболка на ней сидела мешком, но спереди... спереди ткань натягивалась, обрисовывая тяжелые полушария. Соски упирались в футболку, проступая бугорками. Она сидела расслабленно, откинувшись на стуле, и грудь лежала у неё на животе, тяжелая, свободная и настоящая.
— Ну что, вкусно? — спросила она.
Я кивнул, прожевывая.
— Слушай, а чего ты… Какой-то не такой? Взгляд отводишь… Не смотришь на меня? — вдруг спросила она. И в голосе — смех. Тот самый, озорной.
Я поднял глаза. Тётя Лера смотрела на меня в упор, чуть прищурившись. И улыбалась.
— Почему? Я… Я смотрю… — сказал я хрипло.
— Ну-ну, — она усмехнулась. — Только в тарелку. Ладно, не буду тебя смущать.
Тётя Лера откинулась на стуле, потянулась, и футболка натянулась на груди так, что я отчетливо увидел — да, ареолы с сосками. Два темных кружка, упирающихся в выцветшую ткань. Я поспешил отвести взгляд, но было поздно. Она уже заметила.
— Красиво, да? — спросила она вот так просто. Без кокетства и без стыда. Будто спрашивала о погоде.
Я покраснел.
— Да ладно тебе, — она махнула рукой. — Я же вижу, что смотришь. И не ты первый, не ты последний. Знаешь, каково это — наконец-то снять бюстгальтер и дать им отдохнуть? Какая это разница?
Я помотал головой.
— Огро-о-омная, — она вздохнула и провела ладонями по груди сверху вниз, словно поглаживая. Футболка послушно обтянула, на секунду проступили все очертания. — Носить это каждый день — пытка. Косточки впиваются, лямки режут. А они живые, понимаешь? Они хотят свободы! Вот прямо как сейчас.
Тётя Лера покачалась на стуле, и грудь колыхнулась под футболкой — тяжело, медленно и завораживающе.
— Ох, так хорошо, — выдохнула она. — Сидишь дома, никто не видит, можно хоть расслабиться.
Я молча жевал картошку. Вкуса я не чувствовал. Вообще ничего не чувствовал, кроме жара, разливающегося по телу.
— А ты, — тётя Лера вдруг подалась вперёд и понизила голос, — ты когда-нибудь трогал грудь? Ну, у девушки?
Я поперхнулся. Закашлялся и схватился за чай.
— Осторожно, — она пододвинула мне кружку. И смотрела с любопытством. Не насмешливо — именно с любопытством, как на интересный экспонат.
Я откашлялся и выдохнул.
— Нет, — признался я. Голос сел совсем, я даже не был уверен, что меня услышала тётя Лера.
— Эх, молодёжь, — она покачала головой. — В интернете всё смотрят, а в жизни — нет. А грудь — она же живая. Её трогать надо. Чувствовать! Сжимать!
Она снова провела руками по футболке, и я видел, как пальцы утопают в мягкой ткани, как грудь подаётся под ладонями.
— Вот скажи, — она вдруг посерьезнела. — Ты же слышал, мы с матерью говорили? Ну, про мужиков?
Я кивнул. Слышал я достаточно.
— А я тебе больше скажу, — она отодвинула тарелку и положила локти на стол. — У меня муж был. Бывший. Думаешь, он моими сиськами любовался? Думаешь, ценил?
