— Фух, освежилась, — пробормотала она себе под нос и, повернувшись к нему спиной, начала вытираться полотенцем.
Саша не дышал. Он был в трёх шагах от неё, невидимый в тени, наблюдая, как она растирает свои бёдра, как полотенце скользит по ягодицам, как она, наклонившись, промокает глубокую ложбину между грудями. Каждое её движение было медленным, будто бытовым, но для него — невыносимо эротичным. Его взгляд прилип к месту, где край купальника врезался в полную щеку её задницы. Он представлял, как оттягивает этот мокрый треугольник в сторону, обнажая густые, тёмные волосы и... Она не глядя, швырнула полотенце как раз в его угол. Оно накрыло его лицо, влажное, пахнущее рекой и ею. Он чуть не вскрикнул. Это было слишком. Его член снова был готов разорвать швы.
— Чёрт, жарко опять, — услышал он её шёпот. И затем — тихий, едва уловимый звук расстёгивающейся застёжки. Она скинула верх купальника.
Саша увидел её спину — широкую, мясистую, с глубокой складкой у талии. А затем, когда она начала стягивать низ, он увидел бока, пышные, и начало ягодиц, бледных и массивных. Он зажмурился на секунду, но тут же открыл. Она стояла теперь полностью голая, спиной к нему, вытирая подмышки. Её тело было царственным. И оно было здесь, в шаге от него, ничего не подозревающее. Потом она наклонилась, чтобы что-то взять со дна сумки, и он увидел всё. Всё, о чём мечтал в самых тёмных фантазиях. Густой, тёмный треугольник между толстых бедер. Мясистые, отвислые большие половые губы, слегка приоткрытые от позы. Мгновенный, сокрушительный вид её щели. Его рука снова потянулась к ширинке, уже почти не контролируя себя. В этот момент она резко выпрямилась и обернулась, не до конца, но достаточно, чтобы он увидел вполоборота тяжёлую, отвисшую грудь с большой бледно-розовой ареолой. И её взгляд, скользнувший по палатке, на миг задержался на нём, в тени. На его широко открытых глазах. На его руке, замершей у пояса.
Время остановилось. На её лице не было ужаса. Не было даже удивления. Было медленное, тягучее понимание. Она замерла, обнажённая, влажная, глядя на своего сына, прячущегося в углу её палатки. Воздух стал густым, как раскалённый мёд. Тишину разрывало только их учащённое дыхание. Она медленно, слишком медленно, прикрыла грудь одной рукой. Но не стала натягивать одежду. Не закричала. Её взгляд, тяжёлый, непроницаемый, изучал его — его позу, его смущение, явную выпуклость в шортах. Инстинкт самосохранения, острый и животный, пересилил оглушающую похоть. Саша сник, съёжился, словно пытаясь стать меньше. Слова полились бессвязным, горячим потоком.
— Мам... прости... я не... я просто зашёл... — он задыхался, голос дрожал от паники и невыносимого возбуждения, которое никуда не делось. Член упруго пульсировал в тесных шортах, упираясь в ткань, и он молился, чтобы она этого не заметила. — Я искал... крем от солнца! Да, от солнца! Уже печёт... а ты купалась... а я...
Он рискнул поднять на неё взгляд, полный фальшивого ужаса и настоящего, дикого желания. Она стояла всё так же, лишь слегка развернувшись к нему. Рука по-прежнему лежала на груди, но не прикрывала её полностью, а лишь придерживала. Мокрая, в складках и пупырышках ареола виднелась между пальцев. Его взгляд, против его воли, скользнул вниз, по мягкому, влажному животу, к той самой густой тени между бедер. Он тут же отвёл глаза, чувствуя, как горит всё лицо.
— Встань, — сказала она. Голос был низким, негромким, но в нём не было ни крика, ни даже ожидаемой ярости. Была усталая напряжённость.
Он послушно, неуклюже поднялся, стараясь сгорбиться, чтобы скрыть очевидное. Но это было бесполезно. Выпуклость в шортах была отчётливой, неприличной. Татьяна Васильевна вздохнула. Звук был тяжёлым, идущим из самой глубины её груди. Она не потянулась за одеждой. Вместо этого её взгляд, тяжёлый и аналитический, медленно прополз по его фигуре, задержавшись на поясе.
— Крем от солнца, — повторила она без интонации. — И нашёл?
— Нет... — прошептал он.
— Ясно.
Она помолчала. В палатке стояла гулкая тишина, нарушаемая только жужжанием мух снаружи и громким стуком его сердца в ушах. Потом она, не спеша, опустила руку. Грудь, огромная, бледная, с большим широким соском, полностью открылась его взгляду. Она не делала это с вызовом. Это было медленное, почти обречённое движение. Как будто маски были сброшены, и игра в нормальность закончилась.
— Представляешь если отец узнает? — спросила она тихо. — Что ты подсматривал за матерью?
— Нет! — вырвалось у него, слишком громко и резко. — Никогда! Я... я не хотел... это само...
Он замолчал, понимая, что все слова только глубже загоняют его в яму. Он стоял, опустив голову, пылая стыдом, но каждой клеткой ощущая её наготу перед собой. Запах её тела, смешанный с запахом речной воды, ударял в ноздри, сводя с ума. Он услышал шорох. Она сделала шаг. Не к одежде. К нему. Её тень накрыла его. Он почувствовал исходящее от её голого тела тепло, влажное после купания.
— Ты мужчина уже, — произнесла она где-то прямо над его головой. Голос был странным — не материнским, а каким-то отстранённо-констатирующим. — Всё видно. Всё понятно.
Её рука — большая, мягкая, с коротко стриженными ногтями — вдруг легла ему на голову. Не ласково, а тяжело как гиря. Он вздрогнул всем телом. Пальцы впутались в его волосы, слегка потянули, заставляя поднять голову. Он увидел её лицо вблизи. Никакого отвращения. Никакой нежности. Была какая-то глубокая, утомлённая уступка чему-то неизбежному. И в глубине глаз — тусклый, едва тлеющий интерес.
— Что со мной делается... — прошептала она не то ему, не то себе, и её рука соскользнула с его головы вниз, вдоль щеки. Шершавый палец провёл по его разгорячённой коже. — Мальчик мой... совсем уже не мальчик.
Её палец скользнул ниже, к шее, к воротнику футболки. Саша замер, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд от её груди, которая сейчас была в сантиметрах от его лица. Он мог бы наклониться и... Его дыхание превратилось в прерывистые, хриплые всхлипы. Рука Татьяны Васильевны опустилась ещё ниже. Мягкое, массивное бедро коснулось его ноги. И затем... её ладонь, плоская и горячая, легла ему на выпуклость в шортах. Не хватая, не сжимая. Просто положила сверху, констатируя факт. Через тонкую ткань он почувствовал каждую её черточку, каждую линию на коже. От этого прикосновения его сознание поплыло. Весь мир сузился до этой точки жгучего контакта, до её тяжёлого дыхания над ним, до запаха и вида её обнажённого тела.
— Мама... — выдохнул он, и в этом слове теперь не было ни мольбы, ни извинения. Это был стон. Стоп. Признание.
Но в её глазах, в самый последний миг, будто сверкнула молния — не похоти, а леденящего, животного страха перед точкой не возврата. Страха, который оказался сильнее затуманенного влечения. Её пальцы разжались. Ладонь резко отдёрнулась, словно обожжённая. Она сделала шаг назад, и её грудь колыхнулась, подпрыгнув тяжеловесно. Воздух, который секунду назад был густым от желания, резко прочистился, наполнившись ледяной трезвостью.
— Нет, — выдохнула она, и это слово прозвучало сокрушительно как приговор. Не ему, а себе. — Нет, Саша. Это... нет.
Она отвернулась от него, её спина — широкая, мраморно-бледная, с родинками и складками — снова стала барьером. Но теперь это была не невинная нагота, а нагота, отягощённая только что случившимся почти-преступлением. Она судорожно натянула на себя низ уже другого сухого купальника, потом верх. Движения были резкими, грубыми, лишёнными былой небрежности. Ткань с трудом обтянула её формы, но теперь это уже не было соблазном. Это была униформа, броня, которую она на себя водружала.
— Выйди. Сейчас же., — бросила она через плечо, голос жёсткий, но под ним чувствовалась дрожь.
— Мам...
— Выйди, Саша! — это уже был не шёпот, а сдавленный, хриплый крик, полный такой ярости и отчаяния, что он вздрогнул. — И забудь. Забудь, что здесь было. Начисто.
Она не смотрела на него. Она уставилась в стенку палатки, дыша тяжело, как после пробежки. Её плечи напряглись. Он видел, как сжались её кулаки по бокам. Но он также видел, как под тонкой тканью купальника её сосок, который только что был так близко, твёрдо выпирал. Видел, как прерывисто дышит её грудь. Её тело говорило на одном языке — языке шока и пробуждённого, дикого возбуждения. Её голос и воля пытались навязать другой. Унижение и обида хлынули в Сашу, смешиваясь с неудовлетворённой похотью. Она коснулась. Она почти позволила. А теперь отталкивает, как ребёнка, наткнувшегося на не свою игрушку. "Забудь". Как будто это возможно. Он молча, сгорбившись, поправил шорты, пытаясь скрыть всё ещё болезненную, неудобную эрекцию, и выскользнул из палатки. Ослепительный солнечный свет ударил в глаза. Воздух снаружи казался пустым, выхолощенным после той плотной, насыщенной атмосферы внутри. Отец, Иван Петрович, сидел у воды, неподвижный, как идол, удочка в руках. Казалось, он ничего не слышал. Или делал вид.
Саша не пошёл к нему. Он свернул в сторону, в густые заросли и высокой, жухлой от жары травы, скрывавшие небольшой обрывчик над рекой. Его мысли метались, как пойманные птицы. Стыд. Ярость. Невероятное, неутолённое желание, которое теперь лишь разгорелось сильнее от её запрета и её испуга. Он представлял её лицо в момент прикосновения. Её глаза. Её отступление. Он злился на неё. Ненавидел её в этот момент за её слабость, за то, что она зажгла огонь и тут же попыталась его задуть. Он забрёл глубже, в самую чащу, где его не было видно с берега. Достал из кармана ее лифчик. Ткань была шершавой, но в местах, где она соприкасалась с телом, — более мягкой, почти бархатистой. Он поднёс его к лицу, вдохнул полной грудью, закрыв глаза. В памяти всплыло её тело в палатке: грудь, живот, тёмная щель между бедер. Её прикосновение. Её отказ. Его член, который немного успокоился, снова налился кровью, требуя выхода, разрешения, удовлетворения. Дикое, оскорбительное желание захлестнуло его. Одной рукой он сжимал её лифчик, прижимая его к носу и рту, вдыхая аромат как наркотик. Другой рукой он обхватил себя, начав яростно, почти болезненно дрочить, глядя перед собой, но не видя ничего, кроме образов из палатки.
