Она сосала меня с какой-то хищной, ненасытной жадностью, издавая низкие, мурлыкающие звуки, от которых вибрировала её гортань, передавая вибрации мне. Её рука ласкала мои яйца, то сжимая, то нежно перебирая, а кончик её хвоста скользнул вверх по моей голени, к колену, обвивая его прохладным, цепким кольцом. Это двойное ощущение – пламенного жара её рта и прохладной хватки её хвоста – доводило до исступления.
«Лили… я… я сейчас…» – застонал я, чувствуя, как спазмы начинают сжимать живот.
Но она не отстранилась. Наоборот, её глаза широко открылись, поймав мой взгляд, и в них вспыхнул ликующий, алчный огонь. Она заглотнула меня ещё глубже, до самого основания, и её горло сжалось вокруг меня в идеальном, пульсирующем ритме. И я кончил. Кончил так, как никогда раньше. Это была не волна удовольствия, а взрыв, вырывающий душу из тела. Я кричал, моё тело выгнулось, а она жадно глотала, не выпуская меня, высасывая из меня каждую каплю, каждую крупицу энергии. В глазах потемнело, и я почувствовал не физическую, а какую-то иную слабость, будто что-то важное и светлое внутри меня потухло, было поглощено этой тьмой.
Когда она наконец отпустила меня, я рухнул на колени перед ней, почти теряя сознание. Она встала, и капля моей спермы блеснула на её перекошенной в сладострастной гримасе губе. Она слизала её своим длинным языком. «Всего лишь первая глава, мой голодный художник, – прошептала она. – Аппетит только разыгрывается».
Она потянула меня за руку, подняла с пола и повела к старому, кожаному дивану в углу мастерской, заваленному драпировками. Я шёл, как автомат, полностью во власти инстинктов, которые она во мне разбудила. Она толкнула меня на диван, и я упал на спину среди груды тканей. Она забралась сверху, широко расставив колени по бокам от моих бёдер. В тусклом свете я видел слияние теней на её теле, влажный блеск между её ног. Её хвост поднялся в воздух, извиваясь, как кнут, а затем мягко опустился мне на грудь, и его прохладный, гладкий кончик начал медленно выписывать круги вокруг моего соска.
«Ты хотел натуру, – сказала она, приподнимаясь на коленях и направляя меня к своему входу. – Так почувствуй её всей своей плотью».
Она опустилась на меня. Её внутренности были не просто влажными и горячими. Они были живыми. Они сжимали меня пульсирующими, волнообразными движениями, которые не имели ничего общего с человеческой физиологией. Это было как если бы её самое сокровенное место было снабжено собственным разумом, собственной целью – выжать из меня всё до последней капли. Я закричал, впиваясь пальцами в её бёдра. Она начала двигаться, и каждый её толчок вниз был не просто движением, а глубоким, всепоглощающим поглощением.
Она наклонялась ко мне, и её тяжёлые груди раскачивались у моего лица. Я захватил одну из них ртом, кусая и сосать её тугой, тёмный сосок. Она стонала, и её стоны звучали как смех и плач одновременно. Её хвост теперь обвил мою шею, не сдавливая, а просто лежа там, напоминая о своей присутствии, своей чужеродности. Эта мысль – что я трахаю не женщину, а нечто древнее и ужасное – лишь подливали масла в огонь моего безумия. Я начал двигаться навстречу ей, яростно, отчаянно, пытаясь провалиться в неё целиком, потеряться, чтобы больше не думать.
Мы перевернулись, и теперь я был сверху, вдавливая её в кожу дивана. Я вглядывался в её лицо, искал в нём признаки человеческого, но находил только торжествующую, нечеловеческую страсть. Её ноги обвились вокруг моей спины, её пятки впились в мои ягодицы, заставляя двигаться глубже, жёстче. Её хвост скользнул у меня по спине, обвил моё бедро, и его кончик нашел моё заднее отверстие. Я замер от неожиданности, но было уже поздно. Он надавил, нежно, но настойчиво, и под этим давлением, смешанным с невероятными ощущениями от её влагалища, я снова почувствовал, как нарастает новая волна.
«Кончай, – приказала она, и её голос прозвучал прямо у меня в голове. – Отдай мне всё. Своё семя. Свою страсть. Свою ничтожную, жалкую душу».
И я не мог ослушаться. Второй оргазм накрыл меня с такой силой, что мир на мгновение перестал существовать. Это было извержение всего моего существа, белого огня, выжигающего последние островки разума. Я рычал, впиваясь зубами в её плечо, чувствуя, как моё семя вырывается из меня, и она принимает его, сжимаясь вокруг меня с такой силой, что мне показалось, будто она выворачивает меня наизнанку. В этот момент я увидел – не глазами, а внутренним зрением – как из моего тела вытягивается тусклая, золотистая нить чего-то и всасывается в неё, в самую её суть.
Я рухнул на неё, полностью опустошённый, дрожащий. Она нежно обвила меня руками и хвостом, как змея свою добычу после удушения. «Спи, – прошептала она. – Спи, мой художник. Тебе нужно набраться сил. Наше творчество ещё не закончено».
Я провалился в чёрную, бездонную яму не сна, а беспамятства.
Очнулся я на рассвете, один, лежащий на полу среди хаоса, холодный и липкий. Тело ныло в каждой мышце, на шее и плече красовались синяки и следы от укусов. Воздух был тяжёл, пропитан запахом секса, пота, красок и чего-то сладковато-гнилостного, как увядшие тропические цветы и старое медное пенни.
«Лили?» – хрипло позвал я. Ответа не было. Только эхо в пустой мастерской.
Я поднялся, натянул штаны, с трудом фокусируя взгляд. И тогда я увидел. На центральном мольберте, под лучом восходящего солнца, стояла картина. Я не помнил, чтобы заканчивал её, не помнил, чтобы вообще к ней прикасался вчера.
На холсте, написанная со зловещей, потрясающей, нечеловеческой точностью, была запечатлена сцена прошлой ночи. Мы с Лили на диване, сплетённые в акте, который на полотне выглядел не эротично, а как некий варварский, оккультный ритуал. Каждая деталь была выписана с фотографической четкостью: искривление её спины, гримаса на моём лице, в которой смешались мука и экстаз, тонкие струйки пота. И её хвост. Он был изображён так ясно, так материально, что, казалось, вот-вот шевельнётся. Он обвивал моё бедро, а его кончик, смазанный чем-то блестящим, упирался в мою промежность. Моё собственное лицо выражало не наслаждение, а исступлённый ужас и полную, окончательную отрешённость – лицо души, наблюдающей за гибелью собственного тела.
Я попытался стереть её. Скипидаром, мастихином. Но краски, ещё вчера такие послушные, будто вросли в холст намертво, став его частью. Более того, когда я в ярости попытался закрасить её другой работой – простым натюрмортом с яблоком, – произошло нечто чудовищное. На следующий день сквозь слой свежей краски начал проступать её образ. Сначала как бледная тень, затем всё чётче и чётче, пока Лили с её дьявольской улыбкой и гипнотизирующими глазами не проступила снова, будто прорастая из самой глубины полотна, из самой основы. Яблоко на картине сморщилось, почернело, превратившись в пародию на плод.
Теперь я не могу писать ничего, кроме неё. Рука сама тянется к этим формам, к этой улыбке, к этому хвосту. Незаконченные заказы покрываются слоями пыли. Палитра полна красок, но они смешиваются только в оттенки её кожи, её волос, багрового света, что лился из окон в ту ночь. Я пытаюсь рисовать пейзажи, натюрморты, абстракции – и на бумаге, на холсте, даже на стене проступают контуры её тела, изгиб её спины, раздвоенный кончик языка. Она живёт в моих пальцах, сухожилиях, в самой кисти. Она пьёт меня, каплю за каплей, каждый раз, когда я, против воли, вспоминаю тот леденящий ужас и тот пожирающий душу восторг. Воспоминания приходят волнами, заставляя меня задыхаться и сжимать кисть в бессильной ярости.
Иногда по ночам, в полной тишине мастерской, мне кажется, что я слышу тихое мурлыканье и чувствую ласкающее, скользкое прикосновение чего-то гладкого и тёплого к моей голой лодыжке. Я зажмуриваюсь и пишу. Снова и снова. Её лицо. Её тело. Наш акт. Это мой долг. Моя тюрьма. Моё проклятое, бесконечное искупление за ту ночь, когда я продал свою душу не за славу или талант, а за одну-единственную, самую чудовищную и правдивую картину в своей жизни.
