Все началось с отчаяния. Творческий кризис – звучит как избитая жалоба плачущегося на жизнь художника, но когда краски на палитре смешиваются в грязно-серую жижу, а рука отказывается верить глазу, это больше похоже на медленное удушье. Моя мастерская, лофт в старом промышленном здании с высокими окнами, пахла теперь не скипидаром и маслом, а пылью и застоявшимся воздухом. Я писал безвкусные заказы для дешёвых отелей, чтобы платить за аренду этого саркофага собственных амбиций. А мне хотелось написать нечто настоящее. Чувственное. Такую плоть на холсте, чтобы от неё исходил жар, чтобы зритель чувствовал смущение и тягу одновременно. Но для этого нужна была муза. Натурщица, которая не боится обнажить не только тело.
Объявление я развесил по соц-сетям и паре сайтов для творческих личностей. Откликов было мало: пара студенток, ищущих легких денег, но сковывающихся при первом же намёке на полуобнажённую натуру, и одна дама за пятьдесят с взглядом, от которого становилось холодно. Я уже начал думать, что всё это была плохая затея.
А потом позвонила Лили.
Её голос был низким, бархатистым, будто она только что проснулась или уже долго смеялась. Без колебаний, без лишних вопросов о деньгах, она сказала: «Я видела ваше объявление. Я не стесняюсь. Я могу быть… откровенной. Во всём». Мы договорились на вечер. Она пришла ровно в назначенное время.
С первого взгляда Лили не была классической красавицей, какой её рисуют в воображении. Среднего роста, волосы цвета воронова крыла, собранные в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Но было в ней что-то… магнитное. Взгляд тёмно-карих глаз, слишком прямой и проницательный, будто она видела не стены мастерской, а что-то за ними. И улыбка. Всегда лёгкая, играющая на губах, как будто она знала какую-то потрясающую шутку, которую пока не собиралась рассказывать.
Она осмотрела пространство, медленно прошлась между мольбертов, кончиками пальцев провела по спинке старого винтажного кресла. «Мне нравится атмосфера, – сказала она. – Здесь пахнет творчеством. И грехом». Она сказала это без тени иронии. Затем повернулась ко мне, и её взгляд скользнул по моей фигуре с такой откровенной оценкой, что я почувствовал, как кровь ударила в лицо. «А вы именно таким и представлялись. Зажатым. Голодным. Нуждающимся в… освобождении».
Так начался наш странный ритуал. Она приходила два-три раза в неделю, всегда под вечер, когда длинные тени от карнизов ложились на пол мастерской багровыми полосами. Сначала она позировала одетой – в простом платье, которое, однако, облегало её формы так, что это было провокационнее любой наготы. И она разговаривала. Говорила о вещах странных, на грани дозволенного: о снах, где стираются границы, о древних культах, поклонявшихся телесности, о том, каково это – полностью отдаться инстинкту, стать не человеком, а воплощённым желанием. Её слова текли, как тёплый мёд, опьяняя и размягчая что-то внутри меня.
Флирт был не просто словесным. Он был тактильным. Она «случайно» касалась моей руки, когда передавала чашку кофе. Наклонялась над палитрой, и её волосы касались моей щеки, а дыханье было тёплым у моего уха. Однажды, якобы устав от позы, она потянулась, и её платье задралось, обнажив бедро выше, чем это можно было списать на неосторожность. Я отвёл взгляд, чувствуя, как горит. Она рассмеялась, тихо и глубоко. «Неужели страшно, Джейкоб? Художник, который боится натуры?»
Я начал её писать. Сначала скетчи углём, потом масло. И получалось. Впервые за долгие месяцы мазки ложились уверенно, краски пели. На холсте проступала не просто женщина, а нечто большее – обещание, сгусток тёмной энергии, обёрнутый в соблазнительную плоть.
Через несколько сеансов она пришла и, не говоря ни слова, скинула платье. Оно упало к её ногам простым чёрным ореолом. Под ним не было белья. Я замер, кисть застыла в воздухе. Она была идеальна. Совершенные, чуть полноватые формы, бледная кожа, которая, казалось, светилась в сумеречном свете. Но в её позе, в блеске глаз не было ни стыда, ни скромности. Была власть.
«Пиши, – приказала она мягко. – Пиши то, что видишь. И не бойся того, чего хочешь».
С этого момента границы стали таять с каждым визитом. Она позволяла мне поправлять её позу, и её кожа под моими пальцами была горячей, будто с повышенной температурой. Её дыхание учащалось от самых невинных прикосновений. Однажды она взяла мою руку и прижала ладонь к своей груди. «Чувствуешь? Это бьётся не только моё сердце. Это бьётся желание. Твоё желание». Я почувствовал под ладонью твёрдый, набухший сосок и не смог отвести руку. Она прикрыла глаза и выгнулась навстречу моему прикосновению, а её собственная рука легла мне на пах, давя ладонью через ткань джинс. «Вот видишь, – прошептала она, не открывая глаз. – Он уже всё понимает. Тебе стоит его слушать». Я застонал, и она отступила, оставив меня в состоянии болезненного, пульсирующего возбуждения.
Я был опьянён ею. Творчество и похоть сплелись в тугой, неразрывный узел. Я писал её в полумраке, при свечах, и тени на её теле казались живыми, двигались. Мастерская наполнилась новыми запахами – её духов, дорогого мыла, и чего-то ещё, тёплого, звериного, сладковатого, как мёд, начавший бродить.
В тот роковой вечер в воздухе висела гроза. Воздух был плотным, заряженным статикой. Лили пришла позже обычного, и в её глазах горел незнакомый, дикий огонь. Она была одета в длинное, простое пальто. Вошла, закрыла за собой дверь на ключ и повернулась ко мне.
«Сегодня я хочу позировать иначе, – сказала она. Её голос звучал как шёпот, но он заполнил всё пространство. – Сегодня я хочу быть не объектом. А соавтором».
Она расстегнула пояс, и пальто упало. Она стояла передо мной совершенно обнажённой, но на этот раз что-то было… не так. В полутьме, в игре дрожащего света от единственной лампы, силуэт её казался чуть искажённым. А потом я увидел. Не сразу. Мой мозг отказывался принимать сигнал от глаз.
От копчика, плавно изгибаясь и покачиваясь в такт её дыханию, отходил хвост. Длинный, тонкий, идеальной формы, сужающийся к кончику, похожий на хвост ящерицы или… демонической кошки. Он был того же оттенка, что и её кожа, но казался более гладким, почти глянцевым.
Ледяная волна ужаса ударила мне в грудь. Я отшатнулся, задев мольберт. «Что… что это?»
Лили улыбнулась, и в этой улыбке не осталось ничего человеческого. «Ах, вот ты и увидел. Не волнуйся, дорогой. Это просто часть меня. Та часть, которая делает всё… интереснее». Она медленно приблизилась, и хвост мягко обвил её лодыжку, потом скользнул по полу, как самостоятельное существо. Ужас сковал меня, но был в этом зрелище и гипнотический, запретный соблазн. Я смотрел, как эта странная, гладкая конечность извивается, живя своей собственной жизнью.
«Нет, – хрипло выдавил я. – Это невозможно».
«Всё возможно, – она оказалась в сантиметре от меня. Её дыхание обжигало губы. – Ты же художник. Ты должен ценить… уникальные формы». Её рука легла мне на живот, скользнула вниз, к пряжке ремня. Я замер, парализованный страхом и растущим, неконтролируемым возбуждением. «Посмотри на себя, Джейкоб. Ты уже готов. Ты жаждешь этого. Жаждешь того, что находится за гранью твоего скучного человеческого понимания».
Я хотел протестовать, оттолкнуть её, но мои руки повисли плетьми. Она расстегнула мои джинсы, и ширинка с гулкостью разошлась. Её пальцы, прохладные и цепкие, проникли внутрь, обхватили меня через тонкую ткань боксёров. Я вздрогнул, издав стон, в котором смешались ужас и невыносимое наслаждение. «Вот видишь, – прошептала она, ощущая, как я наливаюсь кровью и твердею под её прикосновением. – Твоё тело мудрее. Оно знает истину. Страх лишь приправляет наслаждение, делая его острее».
Она опустилась передо мной на колени, и в этом движении было что-то от древнего, ритуального поклонения. Её глаза, сверкающие в полутьме, не отрывались от моих. Она стянула с меня джинсы и боксёры одним плавным движением, обнажая моё напряжённое, вздыбленное желание. И тогда она наклонилась.
И я увидел её язык. По-настоящему увидел. Он был длиннее, чем должен быть у человека, невероятно гибким, тёмно-розовым, почти алым, и на его кончике был едва заметный раздвоенный кончик. Теперь всё вставало на свои места. Её поцелуи, её шёпот, который казался таким физическим, будто проникал прямо в ушную раковину.
«Нет, – простонал я снова, но это уже было молитвой отчаяния.
«Да, – ответила она своим новым, многоголосым шёпотом. – Прими это».
Её язык, этот странный, чудесный орган, коснулся головки моего члена. Нежно, почти воздушно. Мурашки пробежали по всему телу. Затем она провела им по всей длине снизу вверх, медленно, чувственно, и это ощущение было настолько интенсивным, таким новым и жутким, что я вскрикнул. Мой страх начал трансформироваться, переплавляться в огненную струю чистейшего, нефильтрованного сладострастия. Это было похоже на наркотик, введённый прямо в вены.
Она взяла меня в рот, но это не было похоже ни на что из моего прошлого опыта. Её рот был невероятно горячим, а её язык… её язык делал невозможное. Он обвивал меня, пульсировал, создавал вакуум и нежные вибрации одновременно. Он скользил в самых чувствительных местах, о которых я и не подозревал. Я смотрел вниз, и вид её серьёзного, почти сосредоточенного лица, её полуприкрытых глаз, её губ, обхвативших меня, её собственного хвоста, который извивался у неё за спиной, как взволнованное животное, – всё это сводило с ума. Я вцепился пальцами в её волосы, распустив пучок, и тёмные пряди обволокли её лицо и мои бёдра. Я не тянул её, я просто держался, как за якорь в бушующем море ощущений.
