Это не было похоже ни на что из прежнего опыта. Это было не исследование, не сделка. Это было поглощение. Ее тело обвило меня, горячее и плотное, и каждый мускул внутри нее, казалось, сжимался, удерживая, не отпуская. Она замерла на мгновение, ее спина выгнулась, голова была запрокинута. В свете, падающем из-за шторы, я видел напряжение на ее шее, блеск пота на ключицах.
"Боже..." - это был хриплый, чуть не ее собственный голос.
Затем она начала двигаться. Не спеша, с какой-то почти яростной концентрацией. Ее бедра находили свой ритм - не порывистый, а глубокий, раскачивающий, заставляющий скрипеть кровать под нами. Ее руки скользнули с моей груди, вцепились в простыни по бокам от моей головы, отгораживая нас от всего мира этим шатром из ее рук и распущенных волос.
Она смотрела на меня, и ее глаза в полумраке горели. В них не было стыда. Только чистая, животная интенсивность, смешанная с триумфом. Она делала это. Она взяла то, что хотела, и ее тело праздновало эту победу каждым движением, каждым прерывистым выдохом, который обжигал мою кожу.
Я не мог больше лежать пассивно. Мои руки сами нашли ее талию, пальцы впились в ее горячие бока, пытаясь синхронизироваться с ее ритмом, помочь ей, углубить это безумие. Ее стоны стали громче, теряя всякую членораздельность, превращаясь в сплошной вибрирующий крик, который она пыталась подавить, прикусывая губу.
Это было падение в водоворот. Где не было ни сестры, ни брата, ни законов, ни сделoк. Было только это архаичное соединение, этот древний танец, доведенный до абсолюта полным отказом от всех условностей. И мы оба, захлебываясь этим запретным знанием, неслись к краю, откуда уже не было пути назад.
Ритм нарастал, как гроза, становясь все неистовее. Ее движения потеряли всякую плавность, превратившись в серию резких, глубоких толчков. Я чувствовал, как внутри меня все сжимается, как натянутая струна, готовая лопнуть. Ее ногти впились мне в плечи, ее дыхание превратилось в сплошной хриплый стон. И тогда она крикнула - тихо, отчаянно, и это стало сигналом. Мир взорвался белым светом, волна спазма вырвалась из меня, и я почувствовал, как ее тело затрепетало в ответ, сжимаясь в серии таких же судорожных конвульсий. Мы застыли, сплетенные в один комок дрожащей плоти, пока последние отголоски оргазма не отступили, оставив после себя только тяжелое, прерывистое дыхание и гул в ушах.
Она медленно, будто в тумане, откинулась с меня и рухнула на спину рядом, ее грудь вздымалась и опадала. Воздух в комнате был густым и влажным, пахнущим сексом и потом. Я лежал, совершенно опустошенный, но мое тело, вопреки всему, все еще было напряжено, будто не веря, что все кончено.
И в этот момент дверь с грохотом распахнулась, впустив в комнату полосу света из коридора. На пороге стояла Хина. Ее лицо было раскрасневшимся, глаза блестели неестественным блеском, а одна рука все еще была заправлена в трусы. Она смотрела на нас, на ее губах играла странная, возбужденная улыбка.
"Хина!" - попыталась приподняться Юми, ее голос был хриплым и слабым.
Но Хина проигнорировала ее. Ее взгляд был прикован ко мне, к моему все еще возбужденному состоянию, так откровенно видному в полумраке.
"Моя очередь," - выдохнула она, и в ее голосе не было детской игривости. Это было низкое, жаждущее утверждение. Она сделала шаг вперед, ее пальцы начали стаскивать с себя ночную рубашку. - "Вы же не думали, что я буду просто смотреть?"
Не было времени на протест, на осмысление. Пока Юми, обессиленная, пыталась приподняться на локте, а я все еще лежал в ступоре, Хина, сбросив с себя последнюю преграду из ткани, резко опустилась на меня.
Ее движение было резким, нетерпеливым, лишенным той методичности, что была у Юми, или той исследующей нежности, что была у Аой. Это был прямолинейный, почти яростный захват. Ее тело было напряжено, маленькое и хрупкое над моим, и когда она приняла меня внутрь, ее лицо исказилось не от удовольствия, а от боли.
Резкий, сдавленный вдох. Ее пальцы впились мне в грудь так, что стало больно. Я замер, и в ту же секунду увидел то, что заставило мое сердце остановиться. На ее внутренней поверхности бедра, в слабом свете, пробивающемся из-за шторы, алела тонкая, темная полоска. Кровь.
Юми увидела это тоже. Ее рука, которая тянулась, чтобы оттолкнуть сестру, застыла в воздухе. Ее глаза, еще секунду назад мутные от усталости, расширились в ужасе. Это была не метафора, не абстракция. Это была физическая, неоспоримая реальность, нарушающая последний, самый глубинный запрет. Хина, сжав зубы, сделала первое неуверенное движение, и капля скатилась по моей коже, горячая и липкая.
В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая только прерывистыми, болезненными всхлипами Хины. Атмосфера мгновенно переменилась - с порочного, но почти что ритуального действа, на нечто грязное, непоправимое и по-настоящему ужасное. Юми медленно, как во сне, подняла руку и посмотрела на свою ладонь, на которой тоже осталось алое пятно.
"Что мы наделали..." - ее шепот был беззвучным, но он прозвучал громче любого крика.
Инцидент с кровью был мгновенным, быстро забытым в вихре нового ощущения. Протесты Юми потонули в тяжелом дыхании, заполнившем комнату. Хина, преодолев первоначальную боль, нашла свой ритм - неистовый, нетерпеливый, полный юношеской энергии. Ее движения были резкими, почти яростными, но в них была странная грация. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых читался не страх, а восторг открытия, смешанный с вызовом.
Юми, видя, что ее слова не действуют, замолчала. Она все еще лежала рядом, и я чувствовал на себе ее взгляд - тяжелый, сложный, в котором горел странный огонь. Было ли это осуждением? Или... скрытым интересом? Она наблюдала, как ее младшая сестра, эта девочка, забирает то, что только что принадлежало ей, и делала это с такой дикой, необузданной страстью, которой у самой Юми, возможно, и не было.
Вдруг Хина наклонилась ко мне, ее горячее дыхание обожгло мою шею.
"Не останавливайся," - прошептала она, и ее голос дрожал от возбуждения. - "Я хочу все."
Ее слова стали последней каплей. Я обхватил ее за бедра, помогая ей, направляя ее неистовые движения, углубляя их. Ее стоны стали громче, превратились в отчаянные, высокие крики, которые она уже и не пыталась сдерживать. Юми зажмурилась, но ее рука бессознательно сжала простынь рядом с моей головой.
Волна нарастала с обеих сторон стремительно, неотвратимо. Я чувствовал, как тело Хины начало содрогаться в моих руках, ее внутренние мышцы судорожно сжались. Ее крик, чистый и пронзительный, слился с моим хриплым стоном, когда оргазм накрыл нас одновременно, мощной, ослепляющей волной, которая стерла все вокруг - и боль, и протесты, и саму реальность. Мы замерли, сплетенные в один комок дрожащей плоти, пока мир медленно не вернулся обратно, оставив после себя только тяжелое, прерывистое дыхание и густой, сладкий запах секса в темноте комнаты.
***
Хина медленно поднялась с меня, ее тело было покрыто легкой дрожью. Она не ушла. Вместо этого она наклонилась и прижалась губами к моим - быстрый, влажный, соленый поцелуй, больше похожий на печать, чем на проявление нежности. Потом она перевела свой сияющий, полный какого-то безумного триумфа взгляд на сестру.
Юми лежала на боку, смотря на нас. Ее лицо было нечитаемым в полумраке.
"Представь, нэечан," - выдохнула Хина, ее голос звенел усталым, но восторженным смешком. - "Мы будем ходить вместе. И у меня, и у тебя будут одинаковые животы. Нас даже путать начнут!"
Она легла обратно, прижимаясь ко мне горячим, липким боком, и положила голову мне на грудь. Ее рука легла на мой все еще вздымающийся живот, а пальцы другой руки потянулись через меня, пытаясь коснуться руки Юми.
Я лежал, оглушенный. Слова Хины висели в воздухе, нелепые и в то же время пугающе логичные в этом новом мире. Мысль о двух сестрах, носящих под сердцем моих детей, вызывала не отвращение, а странную, темную волну чего-то вроде гордости. Чудовищная, извращенная идиллия.
Юми не ответила. Она просто медленно провела ладонью по собственному плоскому животу, и в ее глазах, поймавших мой взгляд, мелькнуло что-то сложное - не ужас, а скорее... задумчивое, тяжелое принятие. Возможно, даже начало плана.
***
Утро было ярким, солнечным светом, который резал глаза. В кухне пахло тостером и мисо-супом. Я сидел, уставившись в тарелку, пытаясь осознать, что прошлой ночью не было сном. Хина влетела в комнату, как ураган, ее глаза сияли.
"Мама! Мама!" - она запрыгнула на стул рядом с матерью, которая наливала чай. - "У меня отличные новости! Мы с Юми-нэечан будем ходить с животами вместе! Как сестры-близняшки! Только я буду поменьше!"
Мать медленно поставила чайник. Она повернулась к Юми, которая стояла у раковины, глядя в окно. "Юми... это правда? Мы же... мы говорили только о тебе."
Юми не обернулась, лишь слегка кивнула. Ее плечи были напряжены.
Тогда взгляд матери медленно, с нарастающим ужасом, перешел на Хину, такую маленькую и восторженную на кухонном стуле. "Хина... но ты же... ты же еще ребенок. Это... как?"
"О, это просто!" - Хина захлопала в ладоши, полная гордости. - "Мы выбрали самого лучшего отца! Самого сильного и проверенного!"
"И... кто же это?" - голос матери стал тихим и осторожным.
Хина повернулась и ткнула пальцем прямо в меня. "Такуто-ниичан, конечно! Он уже всем помог!"
В кухне воцарилась тишина. Даже шум холодильника казался оглушительным. Мать замерла, ее лицо стало восковым. Она смотрела то на Юми, то на меня, то обратно на сияющую Хину.
"Он... твой брат..." - она произнесла это без интонации, как будто проверяла слова на вкус.
"Да!" - подтвердила Хина, совершенно не смущаясь. - "Вчера вечером Юми-нэечан сначала все показала, как надо. А потом... потом пришла моя очередь! Сначала было немного больно, но потом... ой, мама, это было так здорово! Мы все так кричали, а кровать скрипела! И теперь у меня внутри тоже будет малыш! Как у нее!"
