— Залезай, мой маленький, застенчивый ебарь... — её голос стал сладким, ядовитым сиропом. — Спрашиваю тебя прямо, без прикрас, как шлюха спрашивает наивного пацана: ты хоть раз в жизни по-настоящему бабе пизду лизал? Или всё твоё знание — это порнуха на толстых, зрелых тёток, пока ты, закрывшись в комнате, судорожно дрочил, мечтая обо мне? Ну-ка, скажи маме честно: хотел жрать мою пизду? Хотел, чтобы я, твоя родная мать, кончила тебе прямо в рот и облила твоё личико своими взрослыми, густыми соками? Давай, сынок, повторяй за мной, глядя на то, что тебя так возбуждает: Да, мамочка, я твой грязный, ненормальный извращенец. Я хочу жрать твою мокрую, жирную, вонючую пизду и пить из неё всё до капли.
Она схватила его за запястье — её пальцы были удивительно сильными — и потянула вниз, к краю кровати.
— Не тушуйся, милый... Мама же видит, как у тебя от одного вида хуй становится твёрже камня. Видишь их? — она грубо схватила себя за грудь, сжала. — Пизда ноет. Если стесняешься лизать, мама сама сядет тебе на лицо и будет тереться. Отвечай: нравится тебе моя пизда? Такая сочная, обвисшая, вся в волосах, пахнущая матерью, которая хочет своего же сына? Хочешь сначала вдохнуть её запах поглубже? Или сразу сунешь свой дрожащий язычок туда, где было твое место, когда я тебя вынашивала? А потом... потом ты трахнешь маму. Так же глубоко, как твой папа меня трахал на этом самом матрасе — в эту же самую, растянутую рождением дыру. И кончишь внутрь. Мечтал об этом? Признайся: мечтал кончить в ту самую утробу, из которой вылез? Скажи: Да, мамочка, хочу ебать тебя и залить твою старую пизду своей молодой, горячей спермой.
Саша сломался. Что-то хрустнуло в нём с тихим щелчком. Он, не глядя ей в глаза, залез под одеяло, и его лицо утонуло в тепле и темноте между её бёдер. Запах ударил в него, как обухом — густой, зрелый, тяжелый, сладковато-кислый. Он вздрогнул, но затем его язык, будто против его воли, выскользнул изо рта и коснулся скользкой, горячей плоти. Сначала робко, кончиком, проводя по внутренней стороне половой губы. Потом шире, жадно, захватывая больше. Его губы обхватили один из валиков плоти, он втянул его в рот и начал сосать, чавкая при этом громко, по-собачьи. Звук был отвратительным и невероятно возбуждающим.
— Ой, блядь... вот так, сыночек, вот так... — Ольга застонала, запрокинув голову, и её рука впилась в его волосы, пригвоздив лицо к себе ещё сильнее.
Её стон был не только стоном удовольствия; в нём выл ветер пустых квартир, скрипели несмазанные двери подъездов, гудел в трубах тоскливый гул одиночества. В этом крике растворялась вся её жизнь — безнадёжные очереди, взгляд мужа, скользящий поверх головы, зеркало, безжалостно отмечающее новые морщины. Она не просто получала удовольствие — она сжигала в этом пожаре всё, что было "Ольгой", женщиной, гражданкой, матерью, оставляя лишь чистую, животную, всепоглощающую функцию: источник тепла и влаги, алтарь, на котором приносят в жертву будущее.
— Лижи глубже, Сашенька, суй свой длинный язык в мамину дыру, как будто это твой маленький, неопытный хуёк! Ты мой грязный, испорченный мальчик, жрёшь родную пизду с утра, вместо завтрака... Вкуснее, чем у всех твоих юных, глупеньких сучек? А? Мамина пизда толще, мокрее, пахнет по настоящему, насквозь пропитана жизнью и грехом... Соси клитор, обхвати его губами, кусай, но не сильно! Хочешь, мама расскажет, как папа меня тут, на этой кровати, долбил? Как он, потный, вонючий, вгонял в меня свой хер? А ты хочешь так же? Хочешь стать для мамы новым ебарём? Скажи, пока твой рот занят делом: Да, мамочка, я хочу трахнуть тебя и кончить глубоко в твою пизду.
Она извивалась теперь бешено, её массивный живот колыхался жирными волнами, а огромные сиськи со шлепками били по её же бокам и по его рукам.
— Чавкай громче, давай! Пусть мама слышит каждый мерзкий звук, как её сынишка жрёт её стареющую, рожавшую пизду! Ой, сука, я... я кончаю... Мама кончает на языке своего же извращенца! Брызну тебе в рот, пей, глотай мамин сок, хлебай его!
Её тело затряслось в мощной, волнообразной судороге. Влагалище сжалось, а затем из него хлынул горячий, обильный поток — не просто сок, а густая, терпкая жидкость, пахнущая медью и чем-то безнадёжно солёным. Саша подавился, захлебнулся ею, кашлянул, выплеснув часть обратно на её бёдра, но его язык, будто одержимый, продолжал яростно работать, выскребая, вылизывая, высасывая её до последней пульсации, пока её рука не разжалась в его волосах, и она не откинулась на подушки с долгим, хриплым, удовлетворённым выдохом. Ольга, её тело всё ещё сотрясала мелкая, сладкая дрожь после оргазма, а лёгкие работали, как кузнечные мехи, вырывая из груди хриплые, влажные всхлипы. Не давая опомниться, она резко вцепилась в спутанные волосы Саши и вытащила его из-под одеяла, из тёплого мрака, где пахло только ею. Сильной, привыкшей к физическому труду рукой она пригнула его голову и с силой прижала лицом к своей оголённой груди. Кожа была горячей.
— Теперь сиськи мамины высоси, мой грязный, ненасытный извращенец! — её голос был низким, густым, как патока, и пропитанным безраздельной властью. — Они полные, распирают так, что аж пизда от этого пульсирует и снова течёт... Смотри на них, сынок! Видишь? Огромные, жирные, обвисшие, вся кожа в синих венах, как карта грехов... Бери этот толстый сосок в свой жадный рот и соси! Соси, как взрослый, похотливый ебарь, а не как слепой младенец! Сколько ночей ты провёл, судорожно дроча и закатывая глаза, глядя на очертания этих сисек сквозь халат? Мечтал присосаться к ним по-настоящему и кончить на них, заляпав белыми каплями? Признавайся сейчас, пока мама добрая: хотел доить меня, как дойную корову, и одновременно трахать, стиснув зубы от восторга?
Не дожидаясь ответа, она грубо поднесла тяжёлую, отвисшую грудь к его губам. Он впился в сосок губами, жадно, с отчаянным чавканьем. Его свободная рука впилась во вторую сиську — неподъёмную, вываливающуюся из ладони, как сырое дрожжевое тесто.
— Ой, блядь, да... вот так, Сашенька, вот так! — Ольга закатила глаза, её пальцы снова впились в его волосы, направляя, прижимая сильнее. — Соси сильнее, высоси маму досуха, выпей всё, как самую последнюю шлюху! Кусай эти проклятые соски, тяни их зубами, чтобы я взвыла!.. Ты же их обожаешь, эти огромные сисяндры, да? Скажи! Хотел всегда зажимать между ними свой хуй и ебать их, кончая маме прямо на заплаканное, довольное лицо? А теперь смотри — хуй у тебя стоит колом, туго натянув штаны... Доставай его! Высвобождай и трахай наконец родную пизду!
Их рты сошлись в следующее мгновение — не в поцелуе, а в животном, голодном столкновении. Они впились друг в друга губами, зубами, языки дрались, глубоко заходя в чужие рты, исследуя, захватывая территорию. Слюна, густая и тягучая, текла по их подбородкам, создавая на коже липкую, блестящую плёнку. Ольга стонала прямо ему в рот, её тело извивалось, и она кусала его нижнюю губу до боли.
— Целуй маму... целуй, как свою личную, обтрёпанную шлюху... — хрипела она между укусами. — Пускай слюни, давись мной... Придави меня этими сиськами, размажь по себе! А теперь... теперь вставляй, сынок. Вставляй свой хуй туда, куда он рвётся. Пизда ждёт тебя, вся мокрая от твоего языка, пульсирует и течёт, только для тебя приготовилась! Хочешь, наконец, почувствовать, как мамина пизда сожмёт твой юный, неопытный хуй могильной теснотой?
Саша, срывая с себя одежду, повалил её на спину. Её мягкое, массивное тело прогнулось под ним, как перина, податливое и безвольное. Живот, покрытый серебристыми растяжками, колыхнулся волной. Он наставил головку пульсирующего, вздувшегося от вен члена к её влажному, распахнутому входу и вогнал его внутрь одним резким, решительным движением. Его хуй вошёл полностью, до самого основания, с сочным, хлюпающим звуком, в горячую, просторную, но невероятно жадно обхватывающее влагалище. Ольга вскрикнула и обхватила его бёдра своими толстыми, мощными ногами, вдавив его ещё глубже, пригвоздив к себе.
— Еби... еби маму, сынок, долби свою жирную, грешную мамашу без жалости! — её голос сорвался на визгливый шёпот прямо в его ухо. — Глубже, сукин сын, растягивай наизнанку эту родную, потрёпанную дырку! Ой, господи... как твой хуй входит... кажется, даже толще, чем у твоего папаши... Мамина пизда не как у молодых — толще, мокрее, жирнее, она для такого, как ты, и создана! Кончи в меня... кончи, залей свою молодую, горячую сперму, как папа заливал когда-то, чтобы ты, такой же извращенец, родился! Хочешь ещё братьев или сестёр от мамы сделать? А? Скажи: Да, мамочка, я хочу кончать в тебя каждый день, каждое утро, заполнять тебя до краёв!
Он долбил её теперь ритмично, сильно, с каждым толчком выбивая из её груди новый стон. Её огромные сиськи бешено прыгали под ним, хлопая по его животу и по её собственному телу мокрыми, звучными шлепками. Распухшие соски терлись о его грудную клетку. Они снова схлестнулись в поцелуе — грязном, захлёбывающемся, полном хрипов, стонов и щелчков зубов. Она кусала его шею, оставляя красные, кровоподтёчные метки, помечая.
— Смотри, как сиськи трясутся от твоего хуя... — бормотала она, сама сжимая свои груди ладонями. — Соси их опять... соси, пока ебёшь маму! Хотел бы всегда, всегда вот так — трахать маму и сосать её сиськи одновременно? Ой, блядь, Сашенька... мама снова кончает... твой хуй сводит меня с ума, бьёт прямо в матку, долбит так, будто хочет насквозь... Кончай, сынок, кончи же! Вливай свою сперму в пизду, заполни маму до отказа, как самую отпетую, свою личную шлюху!
Его оргазм накрыл его как обвал. Саша зарычал, дико, по-звериному, и его тело напряглось в последнем, судорожном толчке. Из него вырвалась горячая, густая волна спермы, хлынувшая мощными пульсирующими толчками глубоко в её нутро, заполняя всё доступное пространство. Ольга вздрогнула, её внутренние мышцы схватили его член стальным, судорожным кольцом, и её собственный оргазм прокатился второй, ещё более мощной волной, смешав её соки с его семенем. Она задрожала, обхватив его руками и ногами крепче, словно боясь отпустить, и притянула его лицо к своему, целуя жадно, высасывая из него последнее дыхание.
