Вечернее солнце резало сквозь листву, разбивая свет на золотые ломтики, которые падали на стол, на тарелки с шашлыком, на лица. Дача у Андрея была хорошая — большой дом, ухоженный сад, мангал из красного кирпича, за которым хозяин стоял в фартуке с надписью "Лучший зять", переворачивая мясо и заливаясь смехом. Саша сидел на садовом стуле, развалившись, нога на ногу. Одной рукой он держал бокал с красным вином, другой — машинально поглаживал колено своей жены. Она что-то говорила ему про работу, про ремонт, про то, что надо бы поменять резину до зимы. Он кивал, улыбался, в нужных местах поддакивал.
Его взгляд уже час был прикован к другому месту. Лена сидела через стол. Сестра Андрея. Восемнадцать лет. Маленькая, хрупкая, почти кукольная — узкие плечи, тонкие запястья, которые казались ломкими, как сухие ветки. Она куталась в толстый кардиган, хотя было плюс двадцать пять, и лифчик под тонкой футболкой держал её грудь "для вида" — там почти ничего не было, две небольшие выпуклости, которые даже не колыхались, когда она двигалась. Она краснела от каждого слова. Когда кто-то обращался к ней, она опускала глаза, теребила край рукава, отвечала односложно.
Скромница. Серая мышка. Ребёнок. Но Саша заметил. Когда она думала, что никто не смотрит — а он смотрел, он всегда смотрел, это было его ремеслом, его охотничьим навыком — её взгляд поднимался. И в этом взгляде было что-то другое. Не скромность. Не стеснительность. Голод. Тихое, спрессованное, выжженное внутрь желание, которое прорывалось наружу короткими вспышками, когда она думала, что её не видят. Она смотрела на его руки. На его широкие ладони, сжимающие бокал. На его предплечья, голые, закатанные до локтя. На его пах. Она смотрела так, будто знала, что там, под ширинкой джинсов. Саша чувствовал, как член набухает. Он смотрел на неё и представлял, как эта маленькая, хрупкая девочка стоит перед ним на коленях, как её тонкие пальцы расстёгивают его ремень, как её губы — пухлые, красные, которые она кусала, когда волновалась — обхватывают его головку. Рука жены на его колене выдернула его из фантазии.
— Ты слушаешь? — спросила она.
— Да, резина, — сказал он. — Завтра позвоню.
Андрей подошёл к столу с дымящимся мясом, водрузил тарелку в центр.
— Лена, ты чего пьёшь? — спросил он, глядя на её стакан, где на донышке плескалось пол пальца белого вина. — Расслабься, сестрёнка. Ты сегодня как на похоронах.
Он взял бутылку и налил ей полный стакан.
— Не надо, — тихо сказала она, но руку не убрала.
— Надо, — засмеялся Андрей. — Ты же взрослая уже. Восемнадцать лет. Пей.
Жена Саши поддакнула:
— Пей, Леночка. Отдыхай. Лучше со своими, чем с друзьями по подъездам или за сараями.
Лена взяла стакан. Поднесла к губам. Глотнула. Потом ещё. И ещё. Алкоголь в её хрупком теле работал мгновенно. Саша видел, как через двадцать минут у неё порозовели скулы, как расслабились плечи, как перестали дрожать пальцы. Она пила жадно, словно утоляла жажду, которую копила годами. Через час она уже не краснела. Она смеялась — громко, запрокидывая голову, обнажая тонкую шею. Она трогала всех — хватала Андрея за рукав, гладила по плечу жену Саши, вставала и шатаясь шла за новой бутылкой. Потом она села на колени к брату. Обхватила его за шею, прижалась щекой к его щеке, зашептала что-то на ухо. Андрей слушал, хмурился, лицо его каменело. Он посмотрел на Сашу, потом на Лену, потом снова на Сашу. Он поднял её, поставил на ноги, подошёл к Саше.
— Отвези её домой, — сказал он тихо, чтобы не слышали женщины. — Она сейчас такое начнёт... Я потом заскочу, проверю. Десять минут езды.
Саша посмотрел на Лену. Она стояла, покачиваясь, и смотрела на него. В её глазах — не было алкогольного тумана. Там было что-то другое. Тёмное.
— Ключи давай, — сказал Саша.
Джип Андрея пах натуральной кожей. Саша вёл по грунтовке, фары выхватывали из темноты пыльную дорогу, кусты, редкие деревья. Лена сидела на пассажирском сиденье, откинув голову назад, глаза закрыты. Она тяжело дышала — полуоткрытым ртом, и в салоне пахло вином и её духами. Приторными, такими сладкими, что от них першило в горле. Но Саше этот запах вдруг показался самым возбуждающим в мире. Член стоял. Он сжимал руль, смотрел на дорогу, считал деревья, чтобы отвлечься. Она не дала ему отвлечься. Её рука легла на его бедро. Сначала просто легла — ладонью на джинсовую ткань. Потом пальцы сжались. Потом рука двинулась выше, к ширинке.
— Лена, — сказал он. — Ты пьяна.
— Не очень, — ответила она, не открывая глаз.
Её пальцы нащупали пуговицу джинсов. Расстегнули. Молния поползла вниз — звук показался ему оглушительным в тишине салона. Её рука скользнула внутрь, через трусы, и её пальцы сжали его член. Саша нажал педаль тормоза, чуть не уйдя в кювет.
— У тебя большой, — прошептала она.
В её голосе не было пьяной отключки. Там было холодное, трезвое любопытство. Оценка.
— Я хочу его попробовать, — сказала она. — Прямо сейчас.
Её пальцы сжали его ствол, сжали ритмично, один раз, второй, третий. Она знала, что делала. Она умела это делать.
— Прямо сейчас, — повторила она, и её голос стал твёрже.
Саша сжал руль сильнее. В голове крутилось: Она пьяна. Это ловушка. Жена. Друг. Андрей через десять минут. Но его член каменел в её руке, и он не убирал её руку. Он не мог. Не хотел.
— Дома, — выдавил он. — Дома.
Она улыбнулась. Не открывая глаз.
— Хорошо. Дома.
Её рука не ушла. Она осталась в его джинсах, сжимая член, пока он вёл машину по грунтовке, пока фары шарили по темноте, пока в голове у него рушились последние барьеры...
Он завёл её в прихожую, захлопнул дверь. В квартире было темно, пахло пылью и закрытым помещением. Она прислонилась к стене, пошатнулась, но её руки уже обхватили его шею. Она смотрела на него снизу вверх — маленькая, хрупкая, с растрёпанными волосами и блестящими от вина глазами.
— Ты хочешь меня, — сказала она. — Я видела, как ты смотрел. Весь вечер. Ты хотел меня.
Она потянулась к его губам. Поцелуй был глубоким, мокрым, жадным. Её язык вошёл в его рот. Саша замер на три секунды. Три секунды, в которые его мозг пытался включить тормоза. Три секунды, в которые он вспомнил жену, Андрея, слово "ловушка". А потом его рука сомкнулась на её горле. Ладонь легла на тонкую шею, пальцы сжали с боков. Она застонала. От этого. Её глаза расширились, зрачки провалились в темноту, и она прижалась к нему ещё сильнее, её руки вцепились в его волосы, потянули, заставляя запрокинуть голову. Он прижал её к стене. Его бедро втиснулось между её ног. Она начала тереться о его бедро. Движения были резкими, животными — она насаживалась на его ногу, вжималась промежностью в джинсовую ткань, и её дыхание сбивалось, переходило в хриплые стоны.
— Ты хотела мой член? — спросил он. — Получишь.
Он сжал пальцы на её горле чуть сильнее. Она застонала громче, и её ногти впились ему в затылок.
— Получишь, — повторил он.
Всё, что было до этого — жена, работа, нормы, правила, страх, вина — всё это рассыпалось в одну секунду, как карточный домик от удара кулаком. Остался только член, который разрывал ширинку, и эта маленькая, мокрая, дрожащая девочка, которая смотрела на него снизу вверх и ждала. Он не понёс её в спальню. Он отступил на шаг, расстегнул ремень, джинсы упали вниз, трусы — следом. Она опустилась на колени, как будто только этого и ждала. Её глаза жадно смотрели на его член. Она открыла рот. Он у неё был маленький, губы пухлые, красные, влажные. Язык лежал на нижней губе, ждал. Он взял ствол в руку, направил головку к её губам. Провёл по верхней. Она лизнула — быстро, жадно, как кошка, дорвавшаяся до молока. Он вошёл, головка ударилась в заднюю стенку глотки, и она захлебнулась. Слёзы хлынули из её глаз мгновенно. Её тело дёрнулось, руки упёрлись в его бёдра. Он замер на секунду, чувствуя, как её горло сжимается вокруг головки, как мышцы глотки пытаются вытолкнуть его, сокращаются, массируют.
Потом он начал двигаться. Медленно вытаскивал почти полностью, оставляя только головку между её губ, и снова вгонял до упора. С каждым толчком она давилась всё сильнее, слюна пузырилась. Но она не отстранялась. Её руки скользнули ниже, сжали его яйца. Массировали их, перекатывали в ладони, поднимали, гладили кожу за ними. Потом она взяла одно яйцо в рот и втянула его, облизала, обволокла слюной, выпустила, взяла второе. Саша смотрел сверху на её фигурку на коленях, на её распухшие губы, на её мокрые щёки, на её глаза, которые смотрели на него снизу вверх с чем-то, что он сначала принял за страдание, а потом понял — это было обожание.
— Ещё, — прошептала она, выпуская его яйца изо рта. — Трахни меня в горло. Сильно.
Он взял её за волосы. Намотал на кулак. Запрокинул её голову. И вошёл. Теперь он не щадил. Толчки были жёсткими, глубокими, ритмичными. Каждый раз головка упиралась в горло, она захлёбывалась, давилась, её лицо покраснело, слёзы текли по шее, затекали за ворот футболки. Но её руки продолжали сжимать его яйца, массировать, гладить. Он чувствовал, как оргазм поднимается откуда-то из глубины, как напряжение скручивается в паху, как член пульсирует у неё во рту.
— Сейчас, — прорычал он.
Она замерла, открыла рот шире, высунула язык, подставилась. Он вышел и кончил ей в лицо. Дрочил и смотрел как семя заливает ее мордашку и начинает стекать вниз. Она стояла на коленях, с закрытыми глазами, и её язык вылизывал её собственные губы, собирая его сперму, глотая её.
