Утро вгрызлось в неё запахом подгоревшего масла и детского смеха. Наташа открыла глаза. Потолок над головой был серым, как вчерашний последний коньяк на дне бокала. Голова гудела тихо, но настойчиво, будто кто-то бил по вискам мягкой кувалдой. Она лежала на спине. Простыня сползла до бёдер, ночнушка задралась, обнажив живот и край чёрных кружевных трусиков, которые она вчера так и не сняла. Между ног было мокро. Не влажно, а липко, словно кто-то всю ночь капал туда густой мёд. Она провела ладонью по бедру изнутри. Пальцы тоже слиплись. Смазка тянулась тонкими нитями и пахла резко.
Андрей уже возился на кухне. Она слышала его голос, низкий, спокойный, тот самый, от которого она, кажется, давно отвыкла. «Ещё два яйца, да? – спрашивал он сына. – С сыром или без?» Дети отвечали хором, смеялись. Нормальное утро. Нормальная семья. А она лежала здесь, чувствуя, как вагина пульсирует от одного воспоминания о вчерашнем. О языке Саши под столом, оставившем на щиколотке мокрый след, который до сих пор будто горел. Она сжала бёдра. Ткань трусиков вдавилась в губы, клитор дёрнулся, как маленький живой комок, и из влагалища вытекла ещё одна капля. Стыд ударил в солнечное сплетение: «Он там жарит омлет, а я тут… теку от чужого языка. От женщины. Почти мне незнакомой, да ещё и старше меня».