В этот вечер озеро было не просто тихим — оно было мертвым.
Игнат греб к берегу, и весла входили в воду без плеска, без звука, будто разрезали не воду, а густую, тяжелую смолу. Чернота вокруг стояла такая, что исчезала грань между небом и водой — только туман, белый, клочьями, полз от берега, стелился по поверхности, скрывал горизонт, скрывал звезды, скрывал саму надежду на то, что где-то есть другой берег, другой мир, другая жизнь.
Тишина. Игнат никогда не думал, что тишина может быть такой плотной. Он слышал, как капает с весел — каждая капля падала обратно в озеро с отчетливым, болезненным звуком, будто что-то живое билось о воду и тонуло. Слышал собственное дыхание — слишком громкое, слишком человеческое в этом безлюдном месте. И еще — далеко-далеко, с того берега, где темнел лес, ухала выпь. Ухала страшно. Тоскливо. Будто по покойнику плакала.
Игнат перекрестился машинально, хотя не был особо набожным. Рука сама сделала привычное движение — от беды, от дурного глаза, от того, что живет в этой черной воде и ждет, когда кто-то ошибется, упадет за борт, утонет. Воздух пах тиной. Ряской. И еще чем-то сладковато-гнилостным, отчего слегка кружилась голова и подташнивало. Цвела вода. Дышала смертью. Игнат знал этот запах — так пахнет, когда рыба дохнет в жару, когда водоросли гниют у берега, когда в озере кто-то утонул и лежит на дне, разбухая, отдавая себя воде.