Я уже ничего не чувствовала.
Не хотела убежать, не хотела плакать, не хотела вырываться. Всё это давно умерло внутри. Осталась только пустота — и этот бесконечный ужас, который пульсирует в голове.
Очередной день. Очередное изнасилование. Очередной абсолютно незнакомый мне человек поднимает и разводит мне ноги в стороны, чтобы вставить в меня свой член.
Я лежу на сиденье вагона — блузка разорвана, висит клочьями, лифчик и трусики давно сорваны кем-то из предыдущих и либо валяются на полу, либо унесены как трофей. Полупустой вагон — всего несколько человек в дальнем конце, кто-то листает телефон, кто-то смотрит в окно. Никто не вмешивается. Никто даже не оборачивается.
Член упирается в промежность — горячий, твёрдый. Толчок — и он входит резко, до конца. Быстрые движения. Я отворачиваюсь к спинке сиденья, мне даже не интересно, кто он, как одет, как выглядит. Просто очередной насильник, который пользуется мной. А может, один из тех, кто был раньше — лица давно слились в одно.
Движения ускоряются. Скоро станция, и ему видимо надо выходить — поэтому темп бешеный, жёсткий. Каждый толчок отдаётся внутри, и вот оно снова — это проклятое предательство тела. Я чувствую, как влажно становится ещё сильнее, как стенки сжимаются вокруг него сами, обхватывая крепче, как будто приглашая глубже. Клитор набухает от трения, пульсирует в ритм, мышцы живота сокращаются волнами — тело отвечает с такой готовностью, будто это любимый любовник, будто я этого ждала. Тепло разливается по низу живота, дыхание сбивается, бёдра дрожат не только от боли.
Но разум кричит. КРИЧИТ.
«Нет! Нет! Остановись! Это не я! Я не хочу!»
Ужас ледяной, чёрный, душит горло. Отвращение к себе жжёт кожу сильнее, чем его хватка на бёдрах. Почему тело так делает? Почему оно мокрое, почему сжимается, почему эти спазмы внутри нарастают, как будто приближается оргазм, которого я ненавижу? Это не удовольствие. Это измена. Моё собственное тело предаёт меня, даёт ему повод думать: «Видишь, она течёт, ей нравится». Если бы кто-то спросил — я бы не смогла объяснить. Я бы просто умерла от стыда.
Мою голову поворачивают — грубо, за волосы. Другой. Не тот, кто внутри меня. Он стоит сбоку, уже расстёгнутый. «Открой рот». Я открываю — потому что иначе будет хуже. Он кончает быстро — горячие толчки на язык, на губы, на щёки, стекает по подбородку, капает на разорванную блузку. Вкус солёный, горький. Горло сглатывает рефлекторно, слюна течёт сильнее. Тело снова реагирует — соски твердеют, живот сводит. Ещё одно доказательство против меня.
Он заканчивает. Отстраняется. Уходит к дверям, даже не взглянув.
Тот, кто внутри, делает последние рывки — и тепло разливается глубоко. Мышцы сжимаются в спазме, тело дрожит, как будто кончает вместе с ним. Я ненавижу это. Ненавижу себя. Слёзы текут по щекам, смешиваясь со спермой.
Вагон замедляется. Двери открываются.
Он выходит.
Я остаюсь лежать на сиденье — ноги раздвинуты, всё липкое, тело всё ещё подрагивает от этих проклятых проникновений. Несколько пассажиров проходят мимо — один смотрит секунду, отводит глаза. Другой даже не замечает. Никто не подходит. Никто не спрашивает. Никто не приходит.
Потому что тело отреагировало. Потому что я не кричала достаточно громко. Потому что в их глазах это значит: «Она хотела».
А я лежу и думаю только об одном: завтра будет то же самое. И тело снова предаст меня.
Я лежу ещё несколько секунд после того, как он вышел. Тело всё ещё подрагивает — эти проклятые остаточные спазмы внутри, как будто оно не может остановиться, как будто всё ещё «благодарит» его. Разум просто… выключается. Пустота. Полная, тяжёлая, как свинец. Ни злости, ни слёз, ни желания жить. Только тихое, спокойное понимание: никто не придёт. Никто не спасёт. Никто не поможет. Если я сейчас закричу — меня обвинят. «Сама лежала», «не сопротивлялась», «тело реагировало — значит, хотела». Мои слова ничего не стоят.
Я медленно сажусь. Руки дрожат, но не от страха — от усталости. Пальцами провожу по лицу, размазывая сперму с глаз и щёк. Не вытираю до конца — просто убираю, чтобы видеть. Блузка висит клочьями, юбка задрана до талии. Трусики и лифчик давно унесены. Я даже не пытаюсь их искать. Не пытаюсь застегнуть хоть что-то. Не пытаюсь прикрыться. Зачем? Всё равно все увидят. Всё равно всем будет плевать.
Я встаю. Ноги еле держат, между бёдер всё липкое и тёплое — смесь его и моего предательского тела. Подхожу к двери. Просто стою и смотрю в окно. Отражение — размазанное, чужое. Девушка, которой уже нет.
Поезд замедляется. Двери открываются. Я выхожу.
Платформа полна людей — обычное утро. Кто-то спешит на работу, кто-то смотрит в телефон. Я иду прямо сквозь них. Разорванная блузка, голая снизу, лицо в следах, ноги блестят от стекающего. Они расступаются. Автоматически, как вода. Несколько человек бросают быстрый взгляд — и сразу отводят глаза. Женщина средних лет морщится и ускоряет шаг. Парень в костюме делает селфи на фоне поезда и даже не замечает меня. Никто не останавливается. Никто не ахает. Никто не достаёт телефон, чтобы вызвать помощь. Никто не спрашивает: «Тебе плохо?».
Потому что я уже не человек. Я — та, кто «сама». Та, кто «хотела». Та, на кого можно посмотреть и забыть через секунду.
Я прохожу всю платформу. Не спеша. Не прячась. Просто иду.
На противоположной стороне — край. Железнодорожные пути. Встречный экспресс уже слышен — далёкий гул, который приближается. Я встаю у самой кромки. Ветер от тоннеля треплет разорванную блузку, задирает юбку, холодит мокрую кожу между ног. Тело снова слегка сжимается внутри — последнее предательство. Я даже не моргаю.
В голове — тишина.
Не «прощай». Не «мама, прости». Не «я больше не могу». Просто пустота.
«Больше не будет 8:12. Больше не будет вагонов. Больше не будет рук. Больше не будет этого предательства тела. Больше никто не обвинит меня в том, что я сама виновата».
Я смотрю на приближающиеся фары. Они становятся всё ярче. И делаю шаг вперёд. Не прыжок. Просто шаг. Как будто переступаю порог своей комнаты.
Ветер бьёт в лицо. Гул становится рёвом. И визгом тормозов.
А потом — ничего.
Тишина.
Наконец-то настоящая тишина.
***
День 1. Понедельник. Утро.
Будильник в 6:30 выдаёт свой привычный резкий писк. Я тяну руку, хлопаю по кнопке, но глаза ещё не открываю. Ещё тридцать секунд — просто лежу, свернувшись под тонким одеялом. Ночнушка задралась почти до талии, прохладный воздух касается бёдер и живота — мурашки бегут по коже. В комнате холодно, батареи еле тёплые. Дом молчит: мама уже ушла на утреннюю смену в конбини, папа — на раннюю стройку. Они всегда уходят раньше, чем я просыпаюсь. Иногда я думаю, что мы почти не видимся, но быстро отгоняю эту мысль — некогда ныть.
Сажусь на край кровати, потягиваюсь. Грудь натягивает тонкую ткань ночнушки — за лето она правда стала заметно тяжелее. Я невольно касаюсь её ладонями через ткань, просто проверяю. Соски твердеют от прикосновения и от холода. Краснею сама от себя. «Перестань, дура, это нормально. Все растут.» Встаю, босые ноги касаются ледяного линолеума — ой, брр. Иду на кухню, шаркая тапочками.
На кухне темно — свет включаю только над раковиной, чтобы не тратить электричество зря. Наливаю молоко из пакета — холодное, от него зубы сводит. Пью медленно, стоя у окна. За стеклом ещё почти ночь, фонари мигают жёлтым. Наша квартира маленькая, в старом панельном доме, но мне нравится: тихо, знакомо. Родители говорят, что когда-нибудь накопим на побольше, но пока… пока вот так. Поэтому я и хожу в старой школьной форме — новая университетская слишком дорогая, а эта ещё держится. Юбка коротковата стала, блузка облегает грудь теснее, чем раньше, но мама говорит: «Носи, пока не порвёшь, потом подумаем».
Допиваю молоко, ставлю стакан в раковину. Иду в ванную.
Свет включаю — лампочка мигает, как всегда. Чищу зубы, смотрю в зеркало. Лицо сонное, щёки чуть розовые, глаза большие. Выгляжу на шестнадцать, хотя уже восемнадцать. В универе все шутят: «Ты точно не сбежала из старшей школы?» Смеюсь вместе с ними, но внутри немного неловко. Хочу, чтобы меня видели взрослой.
Потом зарядка — моя маленькая привычка. Ложу коврик на пол в комнате, включаю телефон с тихой музыкой. Приседания, наклоны, планка. Тело разогревается, дыхание учащается. Грудь покачивается при движениях — я стараюсь не смотреть вниз. Бёдра напрягаются, попа подтягивается. После летних каникул фигура изменилась: талия осталась тонкой, но всё остальное… округлилось. Я чувствую себя странно — красиво и неловко одновременно.
После зарядки — душ. Горячая вода сразу обволакивает, пар поднимается к потолку. Снимаю ночнушку — ткань липнет к чуть вспотевшей коже — и становлюсь под струи. Вода стекает по плечам, по груди, по животу. Соски твердеют от жара. Я провожу ладонями по телу — вниз, по бокам, по бёдрам. Кожа гладкая, горячая. Между ног — мягкий, густой треугольник волос. Я его почти не трогаю, только чуть подравниваю по краям ножницами раз в пару недель. Так комфортнее. Нормально. Не как в тех видео, где всё гладко и… слишком откровенно. У нас в Японии многие девушки так ходят — это естественно, женственно.
Рука скользит ниже почти автоматически. Пальцы находят клитор — знакомое, тёплое место. Начинаю медленно, кругами. Это мой утренний ритуал — как зубная щётка или зарядка. Дыхание сбивается, ноги чуть раздвигаются. Прислоняюсь спиной к холодному кафелю — контраст обжигает приятно. Движения быстрее. В голове пусто — только ощущения: набухание, влага, лёгкая дрожь в коленях. Ещё чуть-чуть… Тело выгибается, внутри всё сжимается тёплой волной. Тихий вздох — я прикусываю губу. Оргазм приходит мягко, но глубоко. Ноги слабеют, но я держусь за стену. Стою под водой ещё минуту, чувствуя, как сердце стучит ровно, бодро. «Хорошо… Теперь точно проснулась.»
