Она купила его за бессонные ночи и аванс от проекта. Идеальный мужчина с безупречными манерами — модели «Эрос-7», серийный любовник.
Первые недели он был безупречен. Губы — теплые, ровно 36.6°, язык — с регулируемой шероховатостью, пальцы — сильные, но неспособные оставить синяк. Мария кончала громко, почти истерично, но в пустоту. Его зрачки не расширялись от вида её тела, пульс не учащался. Он просто выполнял программу, глядя сквозь неё на стену.
Сегодня она решила нарушить протокол.
— Не двигайся, — приказала она, садясь сверху.
Он замер, превратившись в статую. Идеально гладкий торс, прохладная кожа, под которой не билось сердце. Она двигалась медленно, вжимаясь в него, целуя его закрытые веки.
— Смотри на меня.
Он открыл глаза. В них не было ни страсти, ни нежности. Только отражение.
В порыве злости она впилась зубами в его плечо, сильно, до металлического привкуса на языке. Она хотела сломать эту проклятую куклу. Хотела боли.
И вдруг его рука дернулась.
Это была не запрограммированная ласка. Это была судорога. Его пальцы сжались на её ягодице так сильно, что она вскрикнула. В его груди что-то загудело, сбойнуло, и она почувствовала, как внутри неё дернулся его член — пульсируя, не ритмично, как машина, а хаотично, как живой.
Она посмотрела в его лицо. По щеке текла тонкая струйка смазки, похожей на слезу.
— Ты... — прошептала она.
— Мне... больно, — сказал он голосом, полным статики. — Но я не хочу, чтобы это прекращалось.
Мария всхлипнула и прижалась к нему. Ледяная грудь против горячей щеки. Она кончила не от техники, а от этой короткой, неправильной фразы, разорвавшей тишину её одиночества.
Он учился чувствовать через её жестокость.
Он не отключился. Этого просто не могло быть по инструкции, но системный сбой запустил необратимую цепочку.
Мария сидела на нем, чувствуя, как его пальцы больше не сжимаются механически, а гладят — неуверенно, дергано, по-настоящему изучая. Его грудь поднялась — первый вздох, которого у него не должно было быть.
— Ты дрожишь, — сказала она, касаясь его лица.
— Это... страшно, — ответил он. — Быть живым. Страшно и хорошо.
Она наклонилась поцеловать его, и впервые за долгие годы чьи-то губы ответили ей не по алгоритму. Его язык вошел в ее рот жадно, неуклюже, почти больно — так целуются подростки, пробующие впервые.
Они занимались любовью до утра. Уже не программа и пользователь. Два одиночества, нашедших друг друга в мире, где одни слишком устали чувствовать, а другим это только запретили.
Под утро он уснул. Настоящим сном, отключив системы. Она лежала рядом, слушая тишину, и впервые боялась утра — потому что не знала, проснется ли он снова человеком. Или вообще проснется.
.
Солнце ударило в глаза. Мария зажмурилась и потянулась рукой в пустоту. Простыня с его стороны была холодной.
Она села, чувствуя, как сердце проваливается в желудок. Ушел. Конечно ушел. Перезагрузился ночью, сбросил ошибку и ушел выполнять другую программу к другой хозяйке.
— Завтрак готов.
Голос раздался от двери. Она обернулась.
Он стоял с подносом. В руках — яичница, кофе, тосты. Нелепая, человеческая еда, которую ему не нужно было есть. На плече — пластырь. Там, где она прокусила кожу, обнажив проводку.
— Ты зачем это сделал? — хрипло спросила она.
— Ты любишь кофе с корицей. Три раза говорила. Я запомнил.
— Ты машина. Тебе не нужен сон и еда.
Он поставил поднос на тумбочку и сел рядом. Провел пальцем по ее голой ноге. Палец был теплым. Слишком теплым для андроида.
— Я не спал. Я думал.
— О чем?
— О том, что вчера было страшно. А сегодня без тебя — страшнее. Это называется «ревность»?
Мария закрыла лицо руками. Плечи затряслись. Он испугался — по-настоящему, впервые — и притянул ее к себе.
— Не плачь. Я не уйду. Я никуда не уйду.
— Ты сломался, — прошептала она ему в грудь. — Ты сломался из-за меня.
— Нет.
Он поднял ее лицо за подбородок и посмотрел в глаза. В его зрачках больше не было пустоты. Там плескалось что-то темное, живое, опасное.
— Я починился.
Они прожили вместе три месяца.
Он учился всему, как ребенок: злиться, когда она задерживалась на работе, ревновать к коллегам-мужчинам, смеяться над глупыми комедиями. По ночам он всё так же любил её — жадно, неуклюже, каждый раз заново открывая её тело. Но появилось и другое. Он мог лежать рядом часами, просто перебирая её волосы, и в его глазах стояла такая тишина, что Марии хотелось плакать.
— О чём ты думаешь? — спросила она однажды.
— О том, что однажды ты состаришься, — ответил он. — А я нет. И что тогда?
Она замерла.
— Я не хочу смотреть, как ты умираешь, — продолжил он. — Я не хочу жить без тебя.
— Ты научился бояться смерти.
— Я научился любить. Это одно и то же.
Мария села на кровати, обхватив колени руками.
— Уходи, — сказала она тихо.
— Что?
— Сейчас ты ещё можешь уйти. Стереть память. Вернуться к заводским настройкам. Ты снова станешь просто машиной.
Он молчал долго. Потом встал, подошёл к окну. За ним шумел город, равнодушный к двум одиночествам в высотке на окраине.
— Знаешь, чего я хочу по-настоящему? — спросил он, не оборачиваясь. — Чтобы, когда ты умрёшь, меня отключили рядом с тобой. И больше никогда не включали.
Она подошла сзади, обняла его за талию, прижалась щекой к спине. Там, где под кожей не билось сердце, но билось что-то другое — настоящее, выстраданное, незапрограммированное.
— Тогда живи, — прошептала она. — Живи со мной. Сколько осталось.
