Воздух в эту ночь стоял такой густой, что его можно было пить. Теплый, липкий, он оседал на коже невидимой пленкой, смешиваясь с запахом переспелой вишни и прелой листвы. Где-то далеко, за лесом, надрывались петухи — кричали ложную тревогу, будто пытались разбудить тех, кому уже не суждено было проснуться. Но здесь, у околицы, время текло иначе. Оно застыло вязкой смолой, цепляясь за ноги, замедляя шаги, заставляя сердце биться в непривычном, тягучем ритме.
Яромир возвращался с ночного. Руки еще помнили тяжесть силков, спина ныла после долгого сидения в засаде, но мысли были далеко — где-то между сном и явью, где границы стираются, а желания становятся острее. Он уже почти миновал околицу, когда краем глаза уловил странное — свет. Свет в окне избы, что стояла на отшибе, у самого оврага. Избы, которую все в деревне считали нежилой. Брошенной. Проклятой.
Он должен был пройти мимо. Ноги сами несли его прочь, к родному крыльцу, к жесткой лавке, где последние месяцы сон приходил тяжелый, без сновидений. Но любопытство — этот древний, первородный грех — уже толкало в спину, шептало в ухо: подойди, посмотри, чего боишься?