Поезд давно ушел, а Кендзи все стоял на краю рисового поля, глядя на тусклые огни станции вдалеке.
Он знал, что она приедет сегодня. Госпожа Сато из конторы опеки прислала письмо — корявые иероглифы на дешевой бумаге, извещающие, что "осиротевшая племянница направлена к единственному родственнику для дальнейшего совместного проживания". Кендзи смял письмо и сунул в карман рабочей куртки, где оно и пролежало три дня, пропитавшись потом и рисовой пылью. Он не просил об этом. Ему не нужна была девчонка на шее. Своих забот хватало: поле, которое кормит едва-едва, дом, который разваливается, и ночи, такие длинные и одинокие, что хоть вой на луну. А тут — восемнадцать лет, девственница, городская, тонкая, как рисовая бумага. Что с ней делать? Чем кормить? И главное — зачем?
Кендзи сплюнул на землю, поправил повязку на бедрах — после работы он всегда ходил почти голым, в одной фундоси, так было легче переносить духоту и влажность, что стояли над полями — и зашагал к дому. Работы сегодня было много. Нужно было починить задвижку на двери, которая вечно заклинивала, да и вообще — в доме бардак, не для городской барышни. Хотя какая она барышня? Сирота. Нищая. Приползет, будет глаза мозолить. Он вошел в дом, зажег лампу — электричества здесь не было, только керосин и свечи, — и остановился посреди комнаты. Футон в углу старый, ватин торчит. Надо бы перестелить, но нет, не будет он ради нее спину гнуть. Пусть спит на чем есть. Не в гостинице.