Сейчас, когда я пишу это, Маша спит рядом. Мы живём вместе уже третий год. У неё всё та же дурацкая толстовка с котом, и она всё так же теребит край, когда нервничает. Она до сих пор не знает...
Иногда ночью я просыпаюсь от того, что мне снится запах. Не её — шампуня и чистоты, а тот, другой — сладкий, с мускусной нотой, от которого до сих пор сводит зубы. И вкус на губах. Солёный, кислый, чужой. Я часто думаю: а что, если бы мы не пошли тогда к Насте? Если бы Маша не предложила? Если бы я нашёл в себе силы сказать "нет". Но я не нашёл. И сейчас, спустя три года, лёжа в темноте и слушая, как тикают часы на кухне, я понимаю одну простую вещь: тот вечер не кончился. Он длится до сих пор. Он всегда будет длиться...
Всё началось с того, что колледж вымотал так, что к вечеру я превратился в выжатый лимон. Лекции, семинары, вечное напряжение — как будто кто-то выключил свет в голове и забыл включить обратно. Мы с Машей сидели в коридоре на широком деревянном подоконнике, болтая ногами, как два нашкодивших второклассника. За окном моросил мелкий противный дождь, капли стекали по стеклу мутными дорожками, внизу шумела мокрая улица, пахло сыростью и прелой листвой. Маша теребила край своей огромной толстовки — серой, с дурацким принтом кота, — пряча глаза за длинной чёлкой, вечно лезущей в лицо. За полгода наших, блядь, встреч мы так и не продвинулись дальше детского сада. Держались за руки — её ладошки всегда влажные от волнения. Пару раз целовались в щёку — быстро, чмок-чмок, и всё. Я даже не пытался залезть под кофту. Боялся спугнуть. Боялся, что она заорёт или убежит. Боялся, что сам обосрусь от страха. Она боялась. Идеальный пиздец, два сапога пара. В коридоре галдели наши — кто-то ржал над мемами в телефоне, пахло дешёвым кофе из автомата и потными после физры кроссовками. Я смотрел на Машу, на её тонкие пальцы, сжимающие край толстовки, и думал: ну когда? Когда мы уже перестанем быть этими долбаными детьми?