Обычный день начался так же, как сотни предыдущих: кружка кофе, который остывает быстрее, чем успеваешь распробовать его терпкую горечь, глухая тишина кухни и короткий свет лампы, будто стесняющийся разгонять полумрак.
В коридоре — пустая вешалка. Раньше на ней висели два пальто, и ткань шуршала, когда мы выходили вместе. Теперь шуршать было нечему: уже месяц я жил один.
Мы разошлись спокойно — без криков и обвинений, без войн за тарелки и квадратные метры. Просто однажды стало ясно: дальше — по разным дорогам. Нам по двадцать четыре; четыре года вместе — вроде бы много, а вроде бы только вступление к жизни, которое заканчивается внезапно, на полуслове.
Зима в тот год казалась особенно тёмной. Выйдешь из подъезда — темно. Вернёшься — темно. Словно кто‑то вычеркнул из суток свет и оставил лишь серый промежуток между ночью и ночью. Снег то сыпал мелкой крупой, то ложился ватными хлопьями, а ветер гонял по дворам сухие шорохи, как будто город перелистывал свои страницы и никак не мог найти нужную.