Я смотрю на неё через стол, и у меня стоит. Не на Машу. На маму. Свадьба — моя. Мне восемнадцать, и я только что официально женился на Маше, своей ровеснице, милой, скромной, с глазами, полными доверия. Она сидит рядом в белом платье, сжимает мою руку под столом и улыбается гостям. Она счастлива. Она думает, что знает меня. Мама сидит напротив. Ей сорок пять, и она единственная женщина в этом зале, которая заставляет мои яйца подтягиваться к телу. Она в темно-синем платье с декольте, которое якобы "скромное", но я вижу, как её грудь — большая, тяжёлая, обвисшая от времени лежит в чашечках бюстгальтера, как два переспелых дынных плода, которые вот-вот лопнут.
— За молодых! — гремит голос какого-то дальнего родственника.
Все поднимают бокалы. Мама поднимает свой. Пьёт. Губы — полные, с потрескавшейся помадой — смыкаются на краешке бокала. Она ставит бокал. Смотрит на меня. Улыбается. Губы шевелятся беззвучно: Сынок. Под столом моя рука сжимает бедро Маши. Маша вздрагивает, краснеет, думает, что это от любви к ней. Я закрываю глаза на секунду. И вижу другое. Ни зал, ни гостей, не торт с голубями. Я вижу маму дома. В халате, который давно уже не закрывается как надо, потому что пуговицы оторвались. Халат распахнут, под ним — старая майка, серая, вытянутая, и трусы с растянутой резинкой, которые сползают, открывая ложбинку между ягодицами, когда она наклоняется за кастрюлей. Я вижу, как она выходит из душа, замотанная в полотенце, и полотенце сползает, открывая край груди, родинку на бедре, мокрые волосы на лобке, прилипшие к коже.