Николай Петрович, прикинувшись, что спускается на кухню за стаканом воды, уже десять минут не дыша стоял у двери в гостевую. В животе у него горело не от вина, а от другого, старого, давно припасённого огня. Он знал наверняка: внук, Ваня, выпил за ужином столько его креплёной бражки, что сейчас спит как убитый. Стройный, хлипкий мальчишка, весь в свою мать — худенький, с почти девичьими чертами. Дед всегда смотрел на него с каким-то особым, прищуренным вниманием, которое все вокруг принимали за суровую дедовскую любовь. Теперь когда Ване исполнилось 18 лет, в тишине ночи, этой любви можно было дать выйти на свободу.
Рука, старая, в коричневых старческих пятнах, беззвучно нажала на ручку. Дверь подалась без скрипа. Воздух в комнате был тёплым, спёртым, пахло чистым бельём и сном подростка. Ваня лежал на спине, разметавшись, подкинув одну руку за голову. На нём были только тёмные боксерки, и лунный свет из окна падал прямо на его тело, выхватывая из мрака плавные, почти женские линии: узкую талию, впадину на животе, тонкие бёдра. Николай Петрович замер на пороге, просто смотря. Глаза его, маленькие и заплывшие, бегали по спящему внуку, смакуя каждую деталь. Потом он, как привидение, скользнул внутрь и притворил дверь. Не шаги, а шорох его стоп по полу. Он подошёл к кровати и медленно, словно боялся спугнуть, опустился на её край. Пружины под ним жалобно взвизгнули. Ваня не шелохнулся. Дед потянулся к одеялу. Его пальцы, толстые и узловатые от артрита, схватили край ткани и медленно, сантиметр за сантиметром, оттянули её вниз. Открылись Ванины ноги — длинные, гладкие, без единого волоска, будто отполированные. Боксерки, сидевшие на нём туго, отчётливо обрисовывали в полумраке бугорок в паху. У Николая Петровича в паху что-то дёрнулось, заныло, загорелось.