Бесцельный вечер тянулся, как сам этот воскресный день. Саша мыл посуду, глядя в чёрный квадрат окна, в котором отражалась его собственная искажённая гримаса. Из гостиной доносился хриплый храп Ивана Петровича — ровный, как шум прибоя, знак того, что отец окончательно отбыл в царство сна. А из-за закрытой двери в спальне — голос Маши. Тихий, нежный, доверительный. Она говорила по телефону с подругой. Саша выключил воду. Тишина, наступившая после шума струи, стала проницаемой. Он не хотел подслушивать. Хотел — не вслушиваться. Но слова, будто капли того самого густого сиропа, просачивались сквозь дерево.
– ...не знаю, Лен, просто выключаюсь. Иногда. Чтобы не чувствовать.
Пауза. Шёпот. И ответ Маши, тихий, но отчётливый, разрезающий воздух кухни:
– Ага... Ну, с языком у него всегда было всё в порядке. Я... аж пристрастилась.
Стеклянный стакан выскользнул из мокрых пальцев Саши и со звоном разбился о дно раковины. Он не двинулся с места. В ушах зазвенело. "С языком". "Пристрастилась". Он знал, о ком она. О её брате. Об истории, которая висела между ними тяжёлым, не выговоренным туманом. Он представлял эту картину — чужую спальню, её тело, выгнутое от чужого языка, её крик, который не предназначался ему. Ревность, острая и едкая, как желудочный сок, поднялась к горлу. Он не стал убирать осколки. Вытер руки о брюки и вышел в коридор. Дверь в спальню была приоткрыта ровно настолько, чтобы видеть узкую полоску света и слышать каждый шёпот.