Шерон спала сладко и крепко — так, как не спала уже очень долго. Ей снился Петербург.
Она стояла на набережной Невы, но не той, что на открытках, а какой-то другой — узкой, почти скрытой, где дома вплотную подходят к воде, а фонари светят мягким жёлтым светом. Была белая ночь: небо не чёрное, а густо-синее, с розоватыми полосами на горизонте. Воздух пах рекой, мокрым камнем и чем-то цветочным — может, липами, может, чем-то незнакомым.
Рядом с ней был мужчина. Она не знала, кто он. Лицо было смутным — не размытым, как в плохих снах, а просто неважным. Глаза тёмные, внимательные, губы чуть улыбаются. Они стояли на набережной и смотрели на проплывающие по реке корабли.
Она оборачивается и тянуться к его губам. Миг. Они уже стоят в маленькой комнате — кажется, на последнем этаже старого дома. Высокие окна, открытые настежь, белые занавески колышутся от сквозняка. На полу — старый паркет, скрипит под ногами. На кровати — смятая простыня цвета слоновой кости.
Они целуются. Он целовал её медленно, не торопясь. Сначала губы, потом шею, потом ключицы. Шерон чувствовала каждое прикосновение — тёплое, уверенное, но без грубости. Его руки скользили по её спине, под футболку, по рёбрам, обхватывали грудь — не сжимали сильно, а именно обхватывали, как будто это самое ценное, что у неё есть. Она выгибалась ему навстречу, тянулась к нему, снимала с него рубашку, прижималась всем телом.
Всё было правильно. Не как с Коннором — механически, по привычке. Здесь было ощущение, что её хотят. Не используют. Хотят именно её — вот такую, с растрёпанными волосами, с лёгкой дрожью в коленях, с дыханием, которое сбивается от одного взгляда.
И вот они уже кровати. Она лежит на спине, ноги разведены, он между ними. Он не спешит. Целует внутреннюю сторону бёдер — долго, нежно, пока она не начинает тихо постанывать и тянуть его за волосы. Потом язык — тёплый, мягкий, уверенный. Он знает, как нужно: медленно кружит вокруг клитора, то надавливая чуть сильнее, то снова отступая, дразня и разжигая ее огонь. Шерон чувствовала, как всё внутри собирается в тугой комок, как жар поднимается от низа живота к груди.
Она была уже очень близко. Ещё чуть-чуть — и оргазм накроет её, как волна, тёплая, долгая, настоящая.
В этот миг он входит в неё — медленно, глубоко, заполняя полностью. Она ощущает, как тело принимает его, как лоно плотно обнимает член, откликаясь теплом и напряжением, от которого сбивается дыхание. Она выдыхает его имя — хотя и не знает, как его зовут. Просто выдыхает, потому что нужно что-то сказать, потому что молчать невозможно.
Он движется ровно, сильно, но не грубо — каждый толчок отзывается внутри вспышкой удовольствия, расходящейся по телу. Она чувствует, как эмоции накрывают, как желание становится всё настойчивее, как теряется контроль над дыханием и мыслями.
Она обхватывает его ногами, притягивает ближе, вцепляется ногтями в спину.Ещё немного.Ещё чуть-чуть.
Она уже чувствует, как всё внутри сжимается, как волна поднимается всё выше, подступая к самому краю, оставляя только напряжённое ожидание и сладкую дрожь.
И вдруг — резкий, пронзительный писк. Будильник.Сон разлетается, как стекло, и Шерон резко открывает глаза.
Она лежит в своей комнате в Уиклоу. Одеяло сбито в ком, ночнушка задрана до груди, простыни смяты. Между ног всё ещё влажно и горячо, тело будто не сразу понимает, что всё закончилось. Сердце колотится слишком быстро, дыхание тяжёлое, рваное — как после бега или плача. Внутри всё помнит: прикосновения, тепло, ритм, нарастающее напряжение — и этого сладкого финала так и не случилось.
Будильник пищит безжалостно, врезаясь в голову.
Она тянется к нему, выключает, садится на кровати. Волосы липнут к шее, кожа горячая, чувствительная, как после долгого прикосновения. Внизу живота всё ещё пульсирует — не больно, а тоскливо, глухо, будто тело обиделось, что его обманули и бросили на полпути.
Шерон закрывает лицо руками и медленно выдыхает.
— Чёрт…
В голосе нет злости. Только усталое признание. Она вдруг ясно понимает, насколько сильно ей этого не хватало. Не просто разрядки. Не просто оргазма. А именно этого ощущения — когда тебя хотят по-настоящему, когда можно не думать, не контролировать себя, когда всё живое, тёплое и честное. Когда можно расслабиться и довериться — хотя бы на мгновение.
Шерон лежит на спине, глядя в потолок своей комнаты, и вдруг осознаёт еще две вещи, на которые спросонья она не обратила внимания.Во-первых, между ног горячо и влажно — не просто остаточное эхо сна, а настоящее, живое, пульсирующее тепло. Тело реагирует само, слишком явно, слишком честно, напоминая о том, как давно она не чувствовала этого так остро и бесстыдно.
И во-вторых, на ней нет трусиков.Ночнушка задралась почти до груди, простыня под бёдрами влажная, а трусиков нигде не видно. В тот же миг воспоминания вчерашнего вечера накрывают её разом, как вода из сорванного крана, не оставляя времени отвернуться.
Раздевалка паба. Тусклый свет. Коннор стоящий на коленях перед Джоном Смитом, его губы вокруг большого тёмного члена, руку, которая двигается в том же ритме — уверенно, привычно. Вспоминает, как сама стоит в полумраке, смотрит — и не чувствует почти ничего. Ни возбуждения, ни отвращения. Пустоту.
Дорога домой. привычный минет в машине. Горький, жидкий вкус спермы, который она глотает механически, без мыслей и эмоций, словно исполняет роль. Вспоминает, как приходит домой, раздевается, ложится в постель — и только там, в тишине, наконец остаётся одна. Как запускает пальцы между ног и кончает — впервые за несколько месяцев. По-настоящему, сильно, с дрожью во всём теле, с болезненным но сладостным облегчением.
А потом — шалость. Её мокрые, пахнущие ею трусики, которые она осторожно запихивает в карман джинсов спящего Кевина.
Поначалу щёки вспыхнули жаром. Уши загорелись. Она густо покраснела, представляя, как брат, ничего не подозревая, оденет джинсы, засунет руку в карман и найдет их там.
Стыд кольнул — коротко, остро. Но уже в следующую секунду она хихикнула — тихо, почти беззвучно. А потом смех прорвался наружу. Она уткнулась лицом в подушку, зажала рот ладонью, плечи затряслись. Смех был не злой, не нервный — лёгкий, озорной, почти детский.
«Вот тебе и лиса Шэрон», — подумала она, давясь смехом. Столько лет — послушная, правильная, скромная. Делала всё, что от неё ждали: училась, улыбалась, трахалась с Коннором по расписанию, проглатывала его сперму, не морщась. А за один вечер, увидев, как парень сосёт другому мужчине, нафантазировала себе черти что, потом кончила так, что простыня промокла, и ещё подарила брату свои трусики как ночной подарок.
Это было так нелепо, так далеко от той Шерон, которую все знали, что она не могла не смеяться. Смех постепенно утих. Она откинулась на спину, раскинула руки, глубоко вдохнула. Ей вспомнился сон.
Невский. Белая ночь. Незнакомец с тёмными, внимательными глазами. Его губы на внутренней стороне бедра. Язык, который знал, как именно нужно — медленно, нежно, дразняще. Его руки, которые держали её за бёдра крепко, но бережно. То, как она выгибалась, тянула его за волосы, шептала что-то бессвязное. И то, как всё внутри сжималось, готовое взорваться — и писк будильника, который отнял у неё этот оргазм.
Внизу живота снова потеплело. Не резко. Медленно, сладко, как будто тело напоминало: «Я ещё здесь. И я хочу». Это было не просто возбуждение. Это было желание почувствовать себя снова — живой, желанной, настоящей. Желание, которого она давно не испытывала. Не привычка, не обязанность, а именно желание — своё, чистое, жгучее.
Сердце стучало чуть быстрее обычного. Кожа была горячей, соски проступали сквозь тонкую ткань ночнушки, между ног всё ещё влажно и чувствительно. Она чувствовала каждую клеточку своего тела — как будто оно проснулось после долгого сна. И это ощущение было таким новым, таким желанным.
«Почему бы и нет», — подумала она спокойно, почти торжественно. — «Я дома. В своей комнате. Никто не войдёт. Никто не увидит. И я могу делать всё, что захочу».
Она медленно развела ноги. Колени упали в стороны, ночнушка окончательно задралась до талии. Пальцы правой руки скользнули вниз — сначала по животу, оставляя за собой мурашки, потом по внутренней стороне бедра, где кожа была особенно нежной. Она коснулась губ — они были набухшими, горячими, скользкими от сна и от воспоминаний. Один палец прошёлся по ним, раздвинул, нашёл клитор — и сразу отозвалось тёплой, мягкой волной, которая разлилась от низа живота до самой груди.
Она закрыла глаза. И снова оказалась там — на той кровати с белыми занавесками, под высоким петербургским небом. Незнакомец целовал её бёдра — долго, нежно, пока она не начала тихо постанывать. Его язык снова находил нужные точки — медленно кружил, потом надавливал чуть сильнее, потом отступал, дразня. Шерон чувствовала каждое прикосновение — тёплое, уверенное, заботливое. Она хотела его. Хотела, чтобы он продолжал. Хотела раствориться в этом ощущении — быть желанной, быть нужной, быть живой.
Она добавила второй палец, ввела его внутрь — медленно, чувствуя, как стенки обхватывают его, горячие, жадные, пульсирующие. Большой палец продолжал ласкать клитор — то круговыми движениями, то лёгкими постукиваниями, то надавливая чуть сильнее. Дыхание стало прерывистым. Бёдра сами начали двигаться навстречу руке — маленькими толчками, как будто она трахала саму себя. Внутри нарастал жар — сначала мягкий, потом всё более настойчивый, требовательный. Она прикусила губу, чтобы не застонать слишком громко, но тихие, сдавленные звуки всё равно вырывались — сладкие, почти болезненные.
