Конец мая, уже по-летнему жарко. Киоск у Московского вокзала - тот, что ближе к Лиговке. Вечер буднего дня, но ещё душно - это асфальт отдаёт накопленное за день тепло. Очередь небольшая - пара студентов, мужик в рабочей куртке, женщина с ребёнком.
Он стоит последним, курит, смотрит в телефон. Сзади и снизу вдруг тоненький голосок, почти детский, но с какой-то наглой, уже сформировавшейся хрипотцой:
- Дяденька… купите мне что-нибудь?
Оборачивается. Девчушка, выглядит совсем юной, худенькая, загорелая, в коротком жёлтом сарафане на тонких бретельках. Волосы светло-русые, спутанные, губы облизаны, глаза блестят - то ли от солнца, то ли от азарта. На ногах старые белые кеды без шнурков.
- А что тебе хочется? - спрашивает он скорее из вежливости.
- Мороженку. Пломбир в вафле. Самый большой.
- Здесь не продают. Только сигареты, пиво, всякая мелочь.
Она чуть прикусывает нижнюю губу, смотрит снизу вверх.
- Ну тогда… пойдёмте в другое место? Вон туда, в парк, там точно есть.
Он тушит сигарету о подошву. Смотрит на неё ещё секунду. В голове быстро прокручивается: «это же Питер, центр, камеры везде, но… вечер, народу мало, парк рядом». И почему-то говорит:
- Ладно. Пошли. Она тут же просовывает свою маленькую ладошку в его руку. Пальцы горячие, чуть липкие. Идёт рядом, почти подпрыгивая, сарафан задирается на каждом шаге, мелькают худые бёдра и край белых трусиков с мелкими розовыми сердечками.
Через семь минут они уже в парке за углом. Находят скамейку в тени, подальше от дорожки. Она сразу садится, широко расставляет ноги и одним движением задирает подол сарафана до самого живота. Трусики натянуты так сильно, что сквозь тонкую хлопковую ткань отчётливо проступают очертания половых губ - пухлых, с явно просматриваемой вертикальной щелью посередине. Видно даже, как ткань немного вдавилась между ними. Она хихикает, дрыгает ногами.
- Писать хочу. Прям сильно.
Он садится рядом, смотрит неотрывно. Член уже наливается в джинсах.
- Ну так иди, вон там кусты.
- Не хочу в кусты. Там грязно. - Она тянет его за рукав. - Пойдём лучше на заброшку. Там никого нет.
Заброшенный павильон бывшего общественного туалета. Окна выбиты, двери сорваны. Внутри пахнет мочой, сыростью и старым цементом. Света почти нет, только через дыры в крыше пробиваются последние лучи. Она заходит первой, сразу становится лицом к нему, снова задирает сарафан, спускает трусики до середины бёдер. Её киска совсем голенькая, без единого волоска, и хотя темно, ему удаётся разглядеть, что губы ярко-розовые, блестят от влаги.
Она приседает на корточки, раздвигает колени максимально широко.
- Дядя… вы будете смотреть?
- А можно?
Она кивает, улыбается нагло.
- А вы мне мороженку купите?
- Конечно. Обещал же.
Она расслабляется. Струя бьёт сильно, звонко ударяется о бетон, разбрызгивается. Она даже чуть постанывает от облегчения, пока писает. Закончив, не торопится натягивать трусики - просто сидит на корточках, раздвинув ноги, и смотрит на него снизу вверх.
- Теперь вам тоже захотелось, да? Он молча расстёгивает ширинку. Член выскакивает уже почти полностью твёрдый - толстый, с тяжёлой толстой головкой. Она ахает, глаза расширяются.
- Фига себе… какой огромный.
Протягивает руку, обхватывает пальцами ствол чуть ниже головки. Он придерживает её руку и неуверенно, пересохшими губами спрашивает:
- Тебе сколько лет, деточка? Мне проблемы не нужны.
- Не ссы, дядя. Взрослая я уже. И давно не деточка.
От отпускает руку, и она берёт его член. Его кожа горячая, бархатистая, пульсирует под её ладошкой. Она двигает рукой вверх-вниз, медленно, будто изучает.
- Можно посмотреть поближе?
Он кивает. Она опускается на колени прямо на грязный пол, приближает лицо. От неё пахнет солнцем. Горячее дыхание обжигает головку.
- Хочешь… лизну? Как мороженку?
- Давай.
Она высовывает длинный и острый язык и проводит им от основания до самой щели на кончике. Один раз, второй, третий. Потом обхватывает губами только головку, втягивает её в рот, как конфету. Щёки втягиваются, язык крутится внутри. Он стонет сквозь зубы.
- Ох… хорошо… глубже можешь?
Она старается. Член заполняет ей рот почти полностью, упирается в нёбо, давит на язык. Слюна течёт по подбородку, капает на сарафан. Она давится, глаза слезятся, но не отстраняется - наоборот, толкается вперёд, пытаясь взять ещё глубже. Он кладёт руку ей на затылок, не давит, просто держит.
- Когда начну кончать… скажу. Чтобы ты успела вынуть, если захочешь. Она мычит, кивает, не выпуская член изо рта. Движения ускоряются - голова ходит вперёд-назад, щёки работают, слюна хлюпает. Маленькая рука сжимает основание ствола и дрочит в такт. Через минуту-полторы он хрипит:
- Сейчас… сейчас… полный рот будет… готовься…
Она только сильнее втягивает головку, закрывает глаза. Первая струя бьёт ей прямо в горло. Она вздрагивает, но глотает. Второй удар, третий – густые струи бьют горячо и быстро. Рот заполняется моментально, часть вытекает из уголков губ, стекает по подбородку, капает на грудь. Она давится, кашляет, но продолжает глотать, давясь, давясь, давясь…
Наконец он заканчивает, вытаскивает член. Последние капли падают ей на губы. Она сидит на коленях, тяжело дышит, рот открыт, сперма на языке, на подбородке, на шее. Смотрит на него снизу вверх и вдруг улыбается - счастливо, почти детски.
- Много… прям как молочный коктейль… только солёный.
Он выдыхает, убирает член обратно.
- Умница. Пошли за мороженкой.
Она встаёт, вытирает рот тыльной стороной ладони, натягивает трусики, поправляет сарафан. Идёт рядом, снова берёт его за руку.
У ларька он покупает ей огромный пломбир в вафельном стаканчике и себе пачку сигарет. Она лижет мороженое, слизывает капли с пальцев, смотрит на него.
- Мне на электричку надо. Уже опаздываю.
Он достаёт купюру, протягивает ей.
- На, купишь себе потом конфет или ещё мороженку.
Она берёт деньги, прячет в маленький карман сарафана.
- Завтра придёшь сюда? В это же время?
Он смотрит на неё секунду.
- Приду.
Она встаёт на цыпочки, быстро чмокает его в щёку липкими от мороженого губами.
- Пока-пока.
И убегает, мелькая жёлтым сарафаном между деревьями. Он остаётся стоять, закуривает, смотрит ей вслед и думает только об одном: «Завтра будет ещё жарче».
