Саше исполнилось сорок лет, и он поймал себя на мысли, что цифра эта давит на виски не шумом былых юбилеев, а тягучей, мертвой тишиной. Тишиной спальни, где жена спит, отвернувшись к стене, запахом детского крема, въевшимся в обивку дивана, и предсказуемостью каждого дня, как будто жизнь его превратилась в заезженную пластинку, играющую одну и ту же скучную мелодию.
Именно в этой тишине и проросло Оно. Не внезапное желание, а медленный, коварный сдвиг. Взгляд, который раньше скользил по стройным ножкам в рекламе или подтянутым фигурам в спортзале, теперь, против его воли, цеплялся за другое. За девушек, в которых еще оставалась мягкая полнота недавнего детства. Не худышек-моделей, а тех, чьи бедра обещали тепло и податливость, чьи формы были лишены спортивной резкости, натуральны. Им должно было быть восемнадцать, не больше. Этот возраст был для него магическим рубежом, гранью между невинностью и знанием, которая сводила с ума. Особенно его манил один, очень специфический типаж: невысокие, пышные, с грудью, которая казалась непосильной ношей для хрупких плеч — тяжелой, зрелой, отчего на тонких бретельках проступали следы от белья, а сами они колыхались при каждом шаге с гипнотической, медленной волной. В этой несоразмерности, в этом контрасте хрупкого и зрелого, почти материнского плодородия, была для него извращенная поэзия.