Маша прислонилась лбом к прохладному стеклу, наблюдая, как за окном мелькают дачи, леса, а затем и первые, ещё робкие поля. С каждым километром пейзаж за окном редел, становясь просторнее и пустыннее, а внутри неё нарастало знакомое, почти физическое ощущение смены эпох. Она уезжала из города своей нынешней, восемнадцатилетней жизни — с её шумом, свободой, томиком Ахматовой в рюкзаке и тайными смсками от Саши — в другое время. Во время детства.
В кармане жужжал телефон. Саша:
- Доставила себя в прошлый век?
Она улыбнулась, набирая ответ:
- Еду. Пахнет старым вагоном и тоской.
- Скучаю уже, — пришло почти сразу. И следом: О чём думаешь?
О чём? Маша оторвала взгляд от телефона, снова посмотрела в окно. Она думала о руке Саши, которая вчера вечером так неуверенно коснулась её шеи у метро. О том, как её тело откликнулось на это прикосновение — внезапной волной тепла, смутившей её своей интенсивностью. Она думала о его пальцах, которые никогда не заходили дальше её талии, и о своём собственном, тайном любопытстве — каково это, когда касаются там, где по ночам, в тишине общежития, она сама водила кончиками пальцев, затаив дыхание. Она думала об отце. О его больших, спокойных руках, которые когда-то поднимали её к потолку, а теперь лишь коротко и сухо сжимали её плечо при встрече. О его голосе — бархатном баритоне, который на совещаниях, как она слышала, мог заставить подчинённых побледнеть. Он был в её жизни монолитом, явлением природы — как гора или гроза. Она его уважала. Побаивалась. И в последние годы стала ловить на себе его взгляд — длинный, оценивающий, будто проверяющий какую-то сложную задачу. Взгляд, от которого по коже бежали мурашки непонятного свойства: не совсем страх, не совсем стыд. Что-то третье, не имевшее названия.