Зима в тот год была капризной, то сыпала колючим снегом, то плакала оттепелью. Дом — просторный, пахнущий воском и старой бумагой — казалось, впал в зимнюю спячку. В его чреве тишина нарушалась только потрескиванием поленьев в камине да тиканьем дедовских часов. Саша любил эти вечера. Любил ритуал. Снять пиджак, налить в тяжелый хрусталь два пальца виски, сесть в кожаное кресло напротив дивана, где читала Маша. Ей восемнадцать. Её мир сузился до экрана смартфона и томных романов с золочёными обрезами. Она лежала, укутавшись в плед, ноги в белых хлопковых носках закинуты на подлокотник. Свет торшера выхватывал из полумрака контур щеки, ресниц, открытую, детскую линию шеи.
— Что читаешь? — его голос звучал глуше, чем хотелось.
— Ничего особенного, — она млела, не отрываясь от страницы. — Про любовь.
Он наблюдал. Наблюдал, как её пальцы перебирают край страницы. Как при повороте платье, тёмное, скромное, задирается, обнажая на миг несколько сантиметров кожи выше колена — невероятно бледной, почти фарфоровой. Как её грудь, ещё небольшая, но уже не детская, вздымается под тканью в такт дыханию. Он пил виски, и тепло напитка смешивалось с другим, сокровенным теплом, разливавшимся из низов живота. Это было тихо. Безопасно. Его маленькая, личная тайна. Потом в их мир ворвался Дима. Он пришёл не как гость, а как стихия — с грохотом мотоцикла, запахом мороза и дорогого табака, с громким смехом, от которого звенели хрустальные подвески люстры. Друг с института, теперь партнёр по новому, рискованному проекту. Молодой, уверенный, с бархатным голосом, который обволакивал, как тёплый шёлк.