Стеклянный звон. Нежный, почти музыкальный. Это Маша чиркнула ложкой о край чашки, размешивая дешёвый растворимый кофе. Ложка была одна на двоих, чашки — разные, ободранные, но свои. Утренний свет, косой и пыльный, резал комнату пополам, отделяя Сашу, копошившегося в коробке с проводами, от Маши у подоконника. Они прожили здесь ровно неделю. Запах чужой жизни — табака, тления и немытого тела — ещё цеплялся за углы, но уже сдавался под натиском запаха их надежды: запаха свежей, пусть и копеечной, краски, сырости от только что вымытых полов и горячего утюга. Саша нашёл розетку. Старую, советскую, с трещиной.
— Смотри, — сказал он, не оборачиваясь, голосом первооткрывателя. — Настоящая. Рабочая.
Маша обернулась, и её взгляд — тёплый, уставший, с ухмылкой — упал на его согнутую спину, на выпирающие под майкой лопатки. Он казался ей таким хрупким в этот момент. И таким своим.
— Великое открытие, — отозвалась она, и в голосе её не было яду, только ленивая ласка. — Теперь можно холодильник включить. А то сыр пропадёт.