Лето выдалось не просто жарким — оно было выжигающим. Воздух в двухкомнатной хрущёвке густел до состояния тяжёлого, солёного бульона, в котором плавали частицы пыли и тихого отчаяния. Анна, или Аня, как её называли дома, лежала на потёртом диване в позе, которую не увидишь в журналах: животом вниз, одна нога свисала на пол, лицо уткнуто в душную, пахнущую старым дерматином подушку. На ней были только широкие домашние шорты и лифчик, лямки которого, влажные от пота, впивались в кожу. Ей было восемнадцать, и это лето казалось ей вечностью, растянутой между скукой выпускных экзаменов и страхом перед неясным будущим.
В квартире было двое людей, и оба они были чужими. Мама, вечно уставшая и раздражённая медсестра на двух работах, в этот вечер, наконец, сорвалась: Я не могу! Уезжаю к Людке, буду поздно. Вы тут сами как-нибудь. Дверь захлопнулась с таким звуком, будто отсекли камеру. С Аней остался Макс. Максим. Мамин гражданский муж, появившийся полгода назад. Ей велели называть его просто по имени. Ей было неловко. Он был ни отчим, ни дядя, а нечто промежуточное — высокий, молчаливый, с руками, покрытыми татуировками старых, плохих мастеров, и взглядом, который всегда скользил мимо, будто она была не человек, а часть пейзажа: диван, телевизор, девочка-подросток. Он был дома. Она слышала, как за тонкой стеной его комнаты играет музыка — не песня, а какой-то бесконечный, монотонный дабстеп, где басовая линия билась, как пульс в воспалённом виске. Этот звук проникал сквозь стены, входил в резонанс с тиканьем кухонных часов и гулом холодильника, создавая странный, тревожный саундтрек вечера.